Прекрасней прохладной звездной ночи может быть только прохладная звездная ночь в компании Бека и Уолта.
Я сую дневник в рюкзак, выключаю в кабине свет (но оставляю радио) и перебираюсь в кузов грузовика. После матча мы нашли местечко в этом почти заброшенном парке с видом на Цинциннати. Бек, пользуясь случаям, теперь бегает вокруг и снимает то да се, а Уолт, несколько минут рывшийся в чемодане, уже дрыхнет на спине.
Я устраиваюсь посредине кузова, укрываюсь одним из одеял Уолта и гляжу в небо. По радио потрескивает песня про гробовщика, которую диджей причисляет к «нью-олди». Понятия не имею, что это значит, но для столь идеальной панорамы с яркими звездами и повисшей над землей дымкой искаженная помехами песня – самое оно.
Закончив фотосессию (и оставив наконец в покое затерроризированных ночных тварей), Бек садится рядом со мной и прислоняется головой к окну кабины.
– Ты веришь в бога? – спрашивает он, выпуская в ночной воздух облачко пара.
– Иисусе, Бек… вот так запросто?
Он улыбается:
– Оно само. Как еще узнать…
Наверное, любование звездами сделало этот вопрос неизбежным. Они там наверху мерцают и принимают форму высокого пузырчатого человека, шепчущего мне на ухо занимательную истину.
– Ты когда-нибудь встречал парня с изуродованным лицом? – спрашиваю я. – Ну так, чтоб по-настоящему…
– Это был серьезный вопрос, – прерывает Бек.
Я сажусь и поворачиваюсь к нему:
– Беккет? Расслабься. Я расскажу серьезную историю, и это станет моим серьезным ответом. Лады?
Он улыбается и кивает:
– Продолжай.
Я прочищаю горло, взывая к своему внутреннему сказителю с голосом Моргана Фримана. Это, конечно, не «Путешествие на край света»,[7] но сойдет.
– Как-то в детстве, мне тогда было года четыре, я пошла с мамой в банк. А может, в аптеку или рыбный магазин, но мне запомнился именно банк. Мама говорила с кем-то в очереди за нами, я держала ее за руку, а перед нами стоял мужчина в плаще – очень высокий. Прямо великан.
– Тебе было четыре, – говорит Бек.
Я качаю головой:
– Его рост не зависел от моего. Парень по любым меркам был высоченный. В общем… боже, так странно, я помню, что он пах как этот плавленый сыр ломтиками. Молочно, сладко, липко и всякое такое.
– Гадость, – шепчет Бек. – Ну и да, специфично.
– Я помню, как протянула руку и прикоснулась к подолу его пальто. Когда мужчина обернулся…
По спине к затылку бегут мурашки, и волосы на всем теле встают дыбом.
– Что? – Бек резко выпрямляется.
Я касаюсь левой щеки:
– Эта сторона его лица была просто пузырящимся бугром. Как вспененная зубная паста или… куча ноликов или типа того. Пузырчатая кожа. Не знаю, как ее описать. Помню, что мужчина мне улыбнулся, и от этого стало только хуже. Улыбка, будто нож масло, разрезала все эти…
– Мим!
– Прости. Короче, своим детским мозгом я пыталась осознать увиденное. Я сравнивала его пузырчатое лицо с тем, что знала о мире, но соответствий не находила. Получалась бессмыслица. Так что с тактичностью четырехлетки я ткнула пальцем в щеку мужчины и спросила, что произошло. Он разулыбался еще сильнее и ответил, мол, таким его сделал бог. «Бог ошибся?» – спросила я. И мужчина сказал, улыбаясь как дурак: «Нет. Ему просто стало скучно». Понятия не имею, что было дальше. Наверное, мама утащила меня прочь, учитывая, что парень походил на пузырчатого неандертальца.
Посмеиваясь, Бек укладывается на спину рядом со мной.
Я понижаю голос до шепота:
– С тех пор я думаю: если со скуки бог творит такое, то не хотелось бы стать свидетельницей его гнева.
Какое-то время мы просто лежим, наслаждаясь особенной тишиной природы. Пузырчатое созвездие испарилось. Черт, наверное, его и не существовало.
– Так значит, веришь? – подытоживает Бек.
Я возвращаюсь к первоначальному вопросу и говорю то, что знаю:
– Если честно, без понятия. Меня пугает перспектива существования бога. Почти так же, как мысль, что его не существует.
Слаженный хор приводит песню гробовщика к кульминации и к финалу, насыщенному той мистической силой, достичь которой пытаются столь многие, хотя удается это единицам. И теперь я жажду большего.
– А ты? – спрашиваю.
– Что я?
– Ты веришь в бога?
– О, определенно.
Учитывая мою собственную духовную борьбу, убежденность Бека застает меня врасплох. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него:
– Откуда такая уверенность?
– Ты знала, что при рождении в наших телах триста костей. Со временем они…
– Здрасте, – прерываю я. – Я задала вопрос.
Бек вскидывает бровь:
– Мим? Расслабься. Я расскажу историю, и это станет моим ответом. Лады?
– Хорошо, – взмахиваю я рукой.
– Итак. Со временем эти триста костей сливаются в двести шесть. Не буду даже упоминать, насколько это странно. И больше половины костей сосредоточены в руках и ногах – четырех человеческих конечностях. А если кости сложить, то на скелет придется лишь четырнадцать процентов от общей массы тела.
– Ты ботаник.
– Возможно. В смысле. Есть такое предположение.
Боже, так бы его и съела.
– Ну и к чему ты ведешь?
