Огромный экран над полем демонстрирует оживленную гонку трех бейсбольных мячиков – двух мальчиков и одной девочки (своего рода анатомический подвиг). Рядом со мной необъятная дама с полными руками хотдогов и хвороста громко болеет за девочку. Три чумазых молчаливых ребенка перед ней жадно пожирают глазами еду в руках матери. Один из малышей тихонько просит хот-дог, на что женщина извергает кучу проклятий, угроз и требований «не отвлекать, когда она занята».
Люди вокруг опускают головы, пялятся на часы, листают программки – что угодно, лишь бы избежать неудобной близости этой ужасной незнакомки.
– Эй, – зову я.
Раба порывов. Женщина перестает вопить и смотрит на меня так, будто я только что сюда трансгрессировала из ниоткуда.
– Вы ведь в курсе, что они нарисованные? – Я указываю на экран. – Я про мячи. Они вас не слышат. – Малышня тоже выпучивает глаза, их мордахи грязные, но милые. Я киваю на них и смотрю женщине прямо в глаза: – В отличие от ваших детей.
И вдруг очередь взрывается аплодисментами. Женщина начинает что-то говорить, но быстро умолкает и уходит прочь. Я с широкой улыбкой машу ей вслед. Не буду притворяться, что реакция людей мне не приятна, но… поведение незнакомки отвратительно нелепо, и именно поэтому меня не особо волнует толпа. Чистая математика диктует соотношение десять к одному в пользу сумасшедших.
Очередь продвигается. Опустив голову, плетусь за человеком передо мной.
Надгортанник трепещет, опускается.
И прежде, чем я успеваю добежать до уборной или хотя бы отступить, меня выворачивает прямо парню на ноги.
– Какого черта? – недоумевает он, сначала тихо. Гневу такого масштаба нужно время, чтобы войти в полную силу. – О… боже! – Он поворачивается, сверкая глазами. – Какого черта?!
Я молча убегаю. По шумной дорожке. В ближайшую дамскую комнату. Рвота стекает по подбородку, оставляя за мной следы, точно белые камешки Гензеля. Подлетаю к раковине, и меня снова выворачивает.
Я зажмуриваюсь.
Паршиво.
Вижу только эти гребаные мокасины.
Остекленевшие глаза.
И что теперь… при встрече с любителями мокасин мне стоит готовить пакетик для блевотины? Да поможет мне бог, если когда-нибудь придется работать в банке. Многие носят мокасины, и не все из них первостатейные извращенцы.
В грязном зеркале, под тонким желтоватым слоем пыли, отражается женщина в цветастом платье, с любопытством на меня глазеющая.
– Ты в порядке, милая?
Но я не отвечаю. Не могу. Лишь смотрю на собственное отражение и гадаю, как давно мой правый глаз закрыт.
– Чего так долго? – спрашивает Бек.
– Я… задержалась.
Он косится на меня:
– Крендель хоть съела?
Согнувшись, зажимаю голову между колен.
– Мим? Что с тобой?
– Меня вырвало.
– Ты больна?
– А ты как думаешь? – огрызаюсь я, хотя не собиралась.
Теперь уже Уолт смотрит на меня крайне обеспокоенно:
– Ты заболела, Мим?
– Нет, Уолт. – Показываю ему большие пальцы. – Я в порядке. Чувствую себя замечательно.
Мой энтузиазм вознагражден двойным жестом «о’кей» в его исполнении.
Бек вытаскивает из сумки камеру:
– Мим повезло с таким другом как ты, Уолт. Чертовски повезло.
Уолт кивает, улыбается:
– Чертовски повезло.
С реки Огайо доносится прохладный послеливневый ветерок, словно легкий снисходительный взмах руки местного неумолимого климата. Бек делает несколько снимков, и «Кабсы», как всегда завораживающе, сгорают в славном пламени ошибок, промахов и упущенных возможностей. В этой «симфонии поражения» они не просто первая скрипка – они дирижер, фаготист, вся перкуссионная секция. И Уолт, да не очерствеет его сердце, не теряет ни капли энтузиазма. Он просто безудержен – на самом деле – и что есть мочи аплодирует самым посредственным игрокам. Матч завершается со счетом двенадцать: три в пользу «Редс».
Чуть позже за стеной центрального поля начинается салют.
– Ха! О да! О, смотри, Мим! Бек! Эй, эй, как клево!
С улыбкой склоняюсь к Беку:
– Он похож на ребенка в рождественское утро.
И перевожу взгляд от раскрашенного взрывами неба к его глазам – удивительно, но разницы почти никакой.
– Я солгал, – шепчет Бек.
– Ясно.
– А-а-а-а-а, Бек, гляди! – кричит Уолт.
Болельщики вокруг нас вопят, смеются, тычут пальцами в небесные искры, забыв обо всем, кроме фейерверков. Мы с Беком среди них, но не с ними. Все равно что в День благодарения сидеть за «детским столом». Взрослые рядом, обсуждают важные вопросы, работу, дом, соседей. И не понимают, что все это не имеет значения. А дети понимают. Боже, вот бы это с возрастом не менялось.
– Я поехал не просто фотографировать.
– У-у-у-ухты-ы-ы-ы-ы! – Уолт подпрыгивает на месте.
Бек слепо пялится в программку на коленях.
– Дело в Клэр, – говорю я. – Которая звонила.
Он кивает:
– Она моя сводная сестра. Жила с нами год, пока училась в старшей школе, а потом сбежала. Мы были близки, и то, как все закончилось… Мне просто нужно снова ее увидеть.
