Я услышал, как шелестит и с легким шорохом падает майка, как скрежещет «молния» джинсов, как с мягким щелчком расстегивается верх купальника и, шурша, сползают вниз трусики. И не только услышал. Мне увиделось все это. В моем мозгу, во внутреннем зрении появился образ раздевшейся, нагой Тани. Крепко сбитой, плотной, но не толстой женщины, той самой, что утром ухватила меня в объятия, так же, как следом за мной ныне покойного Кота и нетерпеливого Джека. А теперь с ней был Толян. Я видел его! Мощного, матерого, обвитого мышцами, с мохнатой грудью и синими наколками.
— Ну-ну, — строго сказала ему Таня, когда Толян положил ей руки на талию,
— не спеши. Я же сказала, мне помыться надо…
— Соскучился я… — виновато сказал он, и я УВИДЕЛ, как он убирает руки.
— Месяц терпел, а тут заторопился? Уж помучайся еще полчасика… Зато там, наверху, в чистенькой постельке… Верно?
— Давай, голову помою. Волосы у тебя красивые…
Нет, я не воображал эту сцену по звукам. Я ВИДЕЛ! Видел все воочию, будто стоял за спиной Толяна или заглядывал откуда-то сбоку.
Кармела перелезла через край ванны, осторожно опустилась в горячую зеленоватую воду, подставила свои слипшиеся, растрепанные волосы под струю воды, а Толян осторожно принялся намыливать ей голову, приговаривая:
— Подстриглась бы ты, Танюльчик. Такие волосы шикарные, но не по твоей работе. Вот, смотри, сено нашел. А вон иголка сосновая, смола…
— Ой! — пискнула Кармела. — Осторожней… Выдерешь волосы, я плешивой останусь. И вообще, ты мыться взялся или ласкаться… Ну потерпи, потерпи, пожалуйста…
Конечно, Толян, как видно, от избытка женской ласки не страдал. Я так понял, что жениться он еще не успел, а фермерская жизнь к поискам подруг не очень располагала. Да и не каждой понравится мужик, не вылезающий из свинарника. А тут приезжает раз в месяц такая вот звезда, позволяет себя мыть и любить… С ума сойдешь! Конечно, ему трудно было удержаться, чтобы ее не потрогать.
Но это ведь все ТАМ, в ванной, а я нахожусь в кладовке. Бог с ним, что я все слышу, но как я видеть могу? Добро бы я еще фантазировал, был сильно озабочен на сексуальную тему, тогда могло бы втемяшиться в голову, хотя со мной такого не бывало. А ведь я, наоборот, стараюсь отогнать эти видения. Не выходит. Хуже того, чем больше я противлюсь видению картинки из ванной, тем ярче она становится. Таня встала на колени, и Толян стал тереть ей спину, но мочалка у него как-то все время непроизвольно скатывалась с боков и подъезжала к Таниным грудкам… Я бы тоже на его месте не стал бы их обходить.
— Несносный ты поросенок… — прошептала Кармела. — Ты зачем меня кипятишь раньше времени?!
— Хочется… — просопел Толян. Но Таня строго сказала:
— Все. Иди наверх и жди. Мне надо самое главное в порядок привести… Топай, топай… Пять минуточек всего…
Толян был парень исполнительный. Он пошел на второй этаж, и я услышал, как он укладывается в постель. Это было где-то над моей головой. Но Толяна в постели я не увидел, да и звуки его шагов наверху слышались очень глухо. А вот Таню — продолжал видеть. Еще ярче, чем прежде. Эта самая «руководящая и направляющая» показала мне, как именно Таня приводит в порядок «самое главное», хотя я этого не просил.
Какие-то контрольные системы докладывали, что я никуда не уходил с топчана и лежу на нем с открытыми глазами. Мое нормальное зрение и слух воспринимали окружающий мир. Но все это было как бы второстепенное. Все сильнее и ярче виделось то, чего я не должен был и по идее не мог слышать. Глаза у меня сильно слипались, я вроде бы засыпал, то есть отключался от реального мира. Но то, что я воспринимал при посредстве «руководящей и направляющей», по мере отключения реальности начинало эту реальность подменять! Я словно бы оказался совсем рядом с Таней, но не видел себя. Я там был, но меня там не было. Мои глаза были уже закрыты, но я прекрасно видел, как Таня вылезает из ванной, встает на резиновый губчатый коврик, как капельки воды стекают по ее смуглым бедрам, капают с иссиня-черных волос, которые она взялась протирать махровым полотенцем… Я слышал, как она неровно дышит, торопясь закончить свой туалет, чтобы поскорее побежать к Толяну. Наконец, я ощутил ароматный запах мыла и шампуня, исходивший от ее свежевымытой кожи. Три дистанционных чувства — зрение, слух, обоняние, говорили мне: «Ты — ТАМ», и лишь два контактных чувства — осязание и вкус, возражали, утверждая: «Ты — ЗДЕСЬ!»
И умом я, кажется, понимал, что нахожусь ЗДЕСЬ, то есть в кладовке, где у двери дремлет на вахте обученная собака, которая не даст мне сделать лишнего шага. Но это было очень слабое, словно бы придуманное понимание. И память о прошедшем дне оказалась где-то глубоко — примерно там, где память о событиях, пережитых не мною, а Брауном.
