Но не ждать же, покуда разгорятся перекрытия и огонь покажется из-под пола! Дым и так уже начал просачиваться сюда, в спальню. Я поглядел на окна. Те, что закрыты, выходят на ворота. То, что в торцевой стене, открыто, видимо, Толян с Танечкой проветривали после ночного баловства… Я стал припоминать, что там с торцевой стены, на дворе. Плохо помнил — ночью приехали, вроде бы там сад был. Деревья какие-то, точно. Но от стены далеко, и невысокие. Боец, который эту стену караулит, может быть под стеной, хотя это дело рискованное. Гранату они уже от меня получили, а о том, что граната не одна, могли у Кармелы спросить. Поэтому мужик скорее всего отошел куда-то к деревьям и там укрылся.
И тут я стал прикидывать, что сейчас чует тот, кто следит за торцевой стеной и открытым окном. Вперился в него, в это окно, ждет — не мелькнет ли чего? Проверим.
Сняв с кровати подушку, я ползком приблизился к окну и махнул ею так, чтоб ее увидели. Стрекануло! Я шарахнулся в простенок. Пацан попался с реакцией. Будь я на месте подушки, мне бы четыре пульки досталось. Отшвырнув распоротую подушку, из которой пух полетел, я выдернул чеку из второй гранаты и кинул ее в окно примерно под тем же углом, под каким пули полоснули подушку.
На сей раз я не ждал три секунды, а бросил гранату сразу же. Пока она летела, мне подвернулся под руку стул. И то ли РНС подсказала, то ли сам додул, но я еще до взрыва метнул этот стул в одно из окон» выходивших на ворота. Дзынь! Осколки стекла посыпались наружу, во двор и внутрь комнаты.
И вот тут-то грохнуло! Дом чуть тряхнуло, сыпанули остатки стекол из разбитого окна, по стене с мяуканьем зарикошетили осколки, выдирая куски кирпича.
Когда-то меня учили прыгать в окно рыбкой, держа автомат перед грудью, и, сделав кульбит в воздухе, приземляться на две подогнутые ноги. Учили, но прыгать так со второго этажа мне еще не приходилось.
Прыгнул очертя голову, креститься некогда было, да и руки автоматом заняты. Не помню, рассчитывал вперед или все уже задним числом пришло в голову, когда размышлял над тем, почему остался жив, не напоролся на пулю и не свернул себе шею. Два раза земля и небо менялись местами, в ушах шуршал воздух, а в голове что-то мигало и моталось, прежде чем стоптанные каблучишки ботинок цыгана Степаныча вмялись в картофельную гряду, с хрустом раздавив недоспелые клубеньки. А тот парень в ветровке, что еще не сумел очухаться от гранатного взрыва, вдавившего его в грядку воздушной волной, успел только поднять из ботвы перемазанное землей лицо, белое и испуганное, с выпученными глазами. Вот в это лицо он и получил короткую, на два патрона, очередь. Одну пулю в щеку, другую — прямо в глаз. Дальше я не интересовался, потому что мне надо было падать. И вовремя я упал под яблони, в грядки, потому что уже через пару секунд несколько очередей простучали от крыльца, и тяжелая ветка с белым наливом грохнулась мне на спину. Хорошие яблочки растил Толян, только вот кому они теперь достанутся?
Сквозь ботву я увидел, что те, кто с досады послал по мне очереди наугад, вовсе не помышляют о том, чтобы сводить со мной счеты. Они, пригнувшись, убегали к «Ниссану», капот которого торчал из-за крыльца. Грех было не чесануть им в спину! Одного подсекло сразу же, другой шмякнулся, уже ухватившись рукой за дверцу, и, падая, открыл ее…
Все? Обсчитаться было нельзя. Очень хотелось верить, что никого больше нет, но и получить пулю от самоуспокоения не улыбалось. А над домом уже вовсю струился дым. Правда, горело в основном с противоположной от ворот стороны здания. Там, внутри, оставалось еще максимум трое живых, если они не подкарауливали меня во дворе. Наверно, я перебдил, но перебдить всегда лучше, чем недобдить. Сперва я отполз по грядке туда, где лежал парень с вытекшим глазом и выломанным затылком. У него один магазин был в автомате, а другой за ремнем… Я пошевелил его, стараясь, чтоб из ботвы виделся он, а не я. Но никто не стрелял. Магазин, который я отсоединил от автомата покойного, был почти пуст, в нем оставалось три патрона, и еще один я добыл, передернув затвор, — опять шевеление ботвы не могло пройти незамеченным, но никто даже и не думал меня обстреливать.
И все-таки подниматься я не спешил. Быть разумным трусом всегда приятнее, чем дохлым храбрецом. Именно такой, разумно-трусоватый, товарищ мог выжить среди моих сегодняшних собеседников, дать мне уверовать в мою безопасность. А когда я подставлюсь — положить меня в упор.
