После того, как мы с Безносым остались вдвоем, он наконец-то подумал, что кое в чем ошибся. Мы забрались уже так далеко, что выбираться было поздно. Видимо, сеньор Гильермо до того переживал свою ошибку, что однажды ночью взял и повесился, предоставив мне самому решать, что делать дальше. Уже за это я ему благодарен. На память о нем я взял перстенек с крестом, который надел на безымянный палец левой руки.
Не знаю почему, но я продолжил путь вверх по реке, то есть полез в горы. Дело в том, что Ориноко — река очень странная. Она сперва течет с востока на запад, потом поворачивает под 90ё и течет с юга на север, и наконец, сделав еще один поворот на 8 румбов, течет с запада на восток, к океану. Мы, естественно, начиная от устья, прошли все в обратном порядке, то есть сперва плыли с востока на запад, потом — с севера на юг, и наконец — с запада на восток. В моем полубредовом сознании мелькнула мысль, что к океану я выйду быстрее, если полезу дальше в горы.
Не помню точно, где я упал замертво. Жаль, что я не смог отметить эту точку на карте и с гордостью показать: «Вот, джентльмены, это то самое место, где я первый раз умер!» Да, там я должен был умереть и быть сожранным грифами, червями и прочими любителями падали. Но меня не съели даже индейцы, наткнувшиеся на мой обтянутый кожей и обрывками одежды скелет, в котором по непонятному недоразумению еще билось сердце. Возможно, они не питались человечиной вообще, а возможно — не сочли меня аппетитным. Мяса на мне, повторяю, практически не было.
Все формальности, связанные с принятием в индейское племя, я тоже не запомнил. Не сохранилось в моей памяти и то, сколько дней я провалялся в индейской хижине под наблюдением старухи-знахарки. Остались в памяти только несколько последних дней, когда я уже начал осознавать, что жив и выздоравливаю.
Удивительно, но я почти сразу стал понимать язык этого племени, хотя никогда раньше не видел таких индейцев. Внешне они сильно отличались от тех, которых я до сих пор видел. Кожа у них была лишь немного темнее, чем у меня, а черты лица многих из них походили на европейские. Средний рост и мужчин и женщин намного превосходил средний рост тех индейских племен, с которыми мне доводилось встречаться ранее. И волосы у многих из них были не смолисто-черные, жесткие, а каштановые или даже русые. Рыжих и соломенных блондинов я, правда, не встречал, но голубоглазых в этом племени было немало.
Я видел, что и в обиходе у них много таких вещей, которые у здешних индейцев, далеко отстоящих от испанских и португальских поселений, обычно не встретишь. Например, посуда, в которой они варили свою пищу, была гораздо изящнее и легче, чем та, которую я видел у других племен. Заметно мастеровитее они обрабатывали камень и кость, плели из травы подстилки…
Они говорили кратко, и слова были не более чем из двух-трех слогов. Вся фраза высказывалась за пару секунд, но понималась как длинное английское или испанское предложение не менее, чем из двадцати слов.
То, что я их понимал, было следствием таинственного явления, какого-то ясновидения или прочтения мыслей.
Но еще более интересным и таинственным было само отношение ко мне. Я оказался божком, которому поклонялись! Очень скоро мне удалось понять, что дело не во мне самом, а в перстне, который был на моей левой руке. Он, этот перстень, похоже, был индейцам знаком. Возможно, тот бедняжка, с которого мы этот перстень сняли, был из этого племени и числился у них таким же божком, пока это ему не надоело. Удрав, он погиб, но перстень вернулся к племени вместе со мной.
Однако о том, что у перстня куда более длинная история, я узнал лишь несколько месяцев спустя, когда повстречал старика-отшельника.
Этот отшельник среди соплеменников почти не появлялся. Он жил в горах, в пещере, вход в которую прикрывали густые заросли. Даже в одном шаге не удавалось разглядеть узкую щель в скале, через которую нелегко было протиснуться. Ни одна женщина из этого племени войти в пещеру не могла, среди мужчин таковых почти не было. В основном к отшельнику проникали только дети, которых он учил наукам жизни в горных джунглях и прекращал обучение тогда, когда молодой человек переставал проходить в пещеру.
Я встретился с отшельником случайно, когда бродил вокруг поселения, пытаясь определить, как же отсюда выйти к Ориноко и попробовать добраться до океана.
Исходив немало троп, протоптанных охотниками, и убедившись, что ни одна из них не ведет к реке, я решил возвращаться. Вот тут-то из-за деревьев и вышел этот седовласый худой человек, одетый в странную хламиду из каких-то мягких листьев, напоминавшую по форме старинную кольчугу. Он обратился ко мне, не открывая рта, но у меня в голове зазвучала английская речь! Он говорил, точнее, каким-то способом передавал мне правильные английские фразы! Мне, ирландцу, придумать такие было не под силу.
