— Ты спишь еще, дорогая… — сказал Майкл, — приклонись к моему плечу…
— Подушка лучше, — проворчала я, откидываясь на спину и все еще не веря, что это действительно Майкл О'Брайен, а не сновидение.
— Ты сердишься? — спросил он холодно. — А зря! Когда ядром разнесло всю кормовую каюту, я уже начисто не верил, что ты уцелела. Я на несколько секунд онемел от ужаса, я растерялся… Вот и все. Я ушел со шканцев на бак, мне сказали, что там не могут обойтись без меня… А потом я уже не мог пробиться к тебе, все шканцы были в огне, а нижние палубы задымлены. Люди бежали с корабля, но я оставался и, ей-Богу, готов поклясться, что был уверен… На сто процентов был уверен, что ухожу самый последний.
— Значит, ты никак не считаешь себя виноватым? — сказала я с легким презрением.
— Нет! — сказал он правду, и поэтому я не ударила его.
— Кстати, — спросила я, — а откуда у тебя корабль и матросы, ведь еще и недели не прошло, как ты попал в плен к голландцам?
— Дело в том, что война с голландцами уже кончилась. В Вестминстере подписан мир. Голландцы раскошеливаются за резню на Амбоине и согласны с Навигационным актом. Эскадра, утопившая мое судно, встретила отряд кораблей, которые и сообщили им это известие. Так что в плену я пробыл только сутки. Впрочем, я должен был побыть дольше, но поторопился освободиться. Голландцы потеряли бдительность, изрядно выпив, поскольку эскадра должна была идти в Кюрасао, на отдых и ремонт. А мы, напротив, времени даром не теряли. Восемьдесят англичан, которые со мной вместе были загнаны в трюм «Санкт-Николаса», быстро разобрались в чем дело. Большинство из голландцев даже протрезветь не успели, как попали на ужин акулам… Славная была ночка! Мы никого не потеряли. Сейчас у меня есть корабль, и я поквитался с голландцами. Мы сделали все так чисто, что голландцы на других кораблях даже не заметили, что мы исчезли. Представляю себе рожу шаутбенахта, когда он обнаружит, что «Санкт-Николас» испарился…
— Это достойный тебя подвиг! — сказала я с презрением. — Ты подлец и бесчестный убийца!
— Не думай, что меня так легко оскорбить! — с наглым сознанием превосходства, пожевывая губами, говорил О'Брайен. — Я давно забыл о том, что есть понятие «плохо» и «хорошо». Если я выиграл, это хорошо, если проиграл — плохо. Я ранил — хорошо, меня ранили — плохо. Я убил — хорошо, меня убьют — плохо. Я был католиком, пока мог получать от этого нечто полезное, но вслед за тем пришлось стать протестантом, опять-таки чтобы было хорошо… Все люди думают и делают примерно так, только некоторые оправдываются, а другие — нет. Я не оправдываюсь. Я знаю, что в этом мире надо не стесняться, а рвать кусочки пожирнее, пусть кем-то и надкусанные и пусть даже прямо из чужой глотки. Мне хочется, чтобы у меня были деньги. Сейчас время больших возможностей, милашка! Наша добрая Англия, якорь ей в печенку, уже скушала, как пудинг, нашу Ирландию. Сэр Оливер — крепкий парень, за таких надо держаться.
— Ваш сэр Оливер — узурпатор и цареубийца! — воскликнула я. — Я прекрасно понимаю, что творится в стране, где орудуют такие головорезы, как он, ты и иже с вами! Ты же предатель, вероотступник! Продал веру, продал отечество, предал, трон тоже предал и продал… Что ты еще продашь, меня?
— Безусловно, — сказал О'Брайен, — тебя я продавал уже неоднократно. Точнее, я кое-что брал за пользование тобой… Ты удобная вещь, как неразменный фартинг, сколько его не отдавай, а он все равно возвращается к хозяину. Вот так, Мерседес, запомни это…
— Значит, все пойдет так, как было раньше? — дрожа от гнева, произнесла я.
— Кое-что, может быть, изменится… — сказал Он, но без издевательской нотки.
— Послушай, — сказала я почти в отчаянии, — оставь меня в покое! Забирай все из этого дома, забирай все золото, фрегат — хоть весь остров! Только меня отпусти!
— Послушай, милая! — Обросшее щетиной медно-красного цвета, обветренное лицо О'Брайена расплылось в жестокой улыбке. — Зачем же брать только частично то, что можно взять целиком?!
Кстати, я хотел сказать, что у меня теперь собрана коллекция из четырех перстней. Вот, полюбуйся!
Он подтянул к себе свой широкий ремень, к которому был пристегнут небольшой кошелек. Открыв его, капитан вытащил один за другим четыре перстня. Все они были одинаковы и по размерам, и по форме, различаясь только тем, что было на печатке. Я узнала и тот, что нашел Мануэль — с вогнутой черточкой, и тот, что нашла сама в шкатулке — с выпуклой черточкой, и тот, что Мануэль снял с мертвого Рамона — с вогнутым крестом. Четвертый, с выпуклым крестом, я увидела впервые.
— А откуда у тебя этот? — спросила я, указав на последний перстень.
— Этот? — Майкл криво усмехнулся. — Он мне достался уже давно…
Ну-ка, надень-ка вот этот, с вогнутым крестом! Не бойся, ты ведь уже надевала эти, с черточкой… А я возьму с выпуклым крестом, и мы попробуем соединить кресты…
