Инициативная девушка с расческами взобралась на стул и сверху запустила в шевелюру вождя свое трудовое оружие. Леонида Егоровича облачили в красный просторный плащ, с некоторой свободой болтавшийся на его непотребном теле и создававший массу волнообразных складок. Маленькая голова трибуна словно выметнулась поверх облака, над большим выбросом из преисподней газа вперемежку с кровью. Плащ доходил ему до колен, а обуться его вынудили в блестящие офицерские сапоги со скрипом. Фигура вышла, в сущности, комической, и Образумилов остался доволен. Уже от чистого веселья духа он пожелал знать, как упакованный в шелка Коршунов будет смотреться в движении, и, едва тот по его приказу принялся совершенствовать походку, вскочил в зону поднятого плащом шторма и, лукаво взглядывая на Леонида Егоровича сбоку, отрывисто, с солдафонской гортанностью скомандовал: левой, брат, левой!
Лаборантского вида молодой человек в белом халате поднес ко рту вождя чайную ложечку с какой-то прозрачной жидкостью.
- Что это? - слабо выговорил больной.
Молодой человек объяснил:
- Для укрепления голосовых связок.
Выпив лекарство, Леонид Егорович пробно кашлянул. Получилось весьма зычно, и мастера обменялись довольными взглядами. Пока шли эти последние приготовления к выходу, Леонид Егорович все обдумывал свой сон, образ Кики Моровой преследовал и мучил его. Если ему грозит не смерть, то что же? И как можно жить, если тебя заставляют делать то, что ты делать не в состоянии? Леонид Егорович еще раз прокашлялся и сказал:
- Я слагаю с себя обязанности секретаря нашей ячейки.
Образумилов пропустил его слова мимо ушей. Он с недоумением озирался по сторонам:
- А где Членов? Кто-нибудь его видел?
Кто-то будто бы видел Членова в холле гостиницы, а кто-то на дороге к могиле поэта, толком же его не видел никто и нигде.
- Петушков, - крикнул Образумилов стоявшему в углу номера толстяку с испитым лицом, - ты будешь вместо Членова выводить со мной вождя. Мы с тобой, товарищ, забавны как худой и толстый, хрестоматийные герои, и это как нельзя лучше оттенит солидность нашего лидера.
Место для митинга левым отвели на заднем дворе гостиницы. Там уже собралась толпа зевак. Ортодоксально верные прошлому пенсионеры, а вместе с ними и какие-то несуразные, старообразные личности с безумными льдистыми искорками в глазах образовали прямо перед сценой как бы скатанное в комок тесто; их оживляла радость общения со своими и минутного иллюзорного освобождения от засилья ревизионистов и предателей, но смотрелись они, как и всякое несчастье, в общем-то мрачно. И невразумительно, однако стараясь непременно броситься в глаза колосились повсюду те, кто всякое мероприятие готов превратить в балаган. Едва на помост, в центре которого красовалось нечто вроде глухого загона для скота - впрочем, можно назвать это и своего рода игрушечной крепостью с возвышающейся наподобие башни ораторской кафедрой, - подняли не без труда переставляющего ноги вождя и поставили его в загоне, как раз и предназначавшегося для посильного сокрытия политически вредного уклона партийца в толщину, критические голоса тотчас же покрыли суховатый, скорее, можно сказать, декоративный, чем действительно чувственный шквал пенсионерских аплодисментов:
- Да это же Моисей в кумаче! Выведешь нас из тьмы египетской, отец?
Не иначе как небо взорвалось в голове Коршунова, и он громовым голосом обвинил:
- Безбожники!
Верные его сторонники, по глухоте, усугубленной общим шумом, приняли эту хулу за приветствие и захлопали громче.
- Что вы такое говорите, Леонид Егорович? - тихо удивился Петушков, человек, который вообще не знал умения думать и всегда носил в себе только глобальное недоумение.
- Не знаю... К слову пришлось... - ответил ведомый.
- Ничего, ничего, - так же тихо одобрил Образумилов, - все правильно, они и есть безбожники. Фарисеи и торгующие в храме, книжники и иуды. - А в полный голос выкрикнул: - Товарищи, Христос воскресе!
- Так ведь не пасха чай, - отозвался какой-то насмешник. - Не ко времени заверещал, петух!
- И в самом деле?.. - не то спросил, не то все же чуточку упрекнул Петушков.
- Ты, Петушков, помалкивай, знай свой шесток, - огрызнулся Образумилов. - Здесь я командую. И если я говорю, что Христос воскресе, значит я к тому имею основательный повод. А скажу тебе быть Иудой или каким-нибудь там Агасфером, ты им будешь. Понял?
Петушков понурился, не смея возражать, а тем более предаться размышлениям над столь удивительным прологом к задуманной культурной акции. Он поддерживал Леонида Егоровича под локоть и чувствовал, как в невообразимой толще того глухо бьется сердце.
- Говори речь, Леня, - распорядился карлик, подталкивая вождя к микрофону.
Начал Коршунов скупо и словно бы неумело, без уверенности в себе. Правда, выдержал паузу, которая могла сойти и за эффектную.
