- Говорят о Христе... - заговорил он наконец. - Воскрес... Вполне вероятно... А с другой стороны, он же бессмертный сын Бога и сам Бог, зачем ему нужно воскресать? Не нужно... Он вовсе не умирал никогда... Поэтому, товарищи, мы и говорим о жизни и смерти, о воскресении и бессмертии в этот прекрасный солнечный день. Ведь наше дело бессмертно, оно вовсе не умерло, как кажется некоторым. Легко представить себе, что кто-то, пораженный нашей несгибаемостью и неистребимостью, превратится из Савла в Павла, певца нашей немеркнущей славы... Но чтобы кто-то из нас отрекся от священного дела борьбы за народное счастье прежде, чем трижды прокричит петух, такого не вообразит и заклятый наш враг. И лучшее подтверждение моих слов то, что мы собрались здесь и отдаем дань уважения светлой памяти нашего великого поэта!
Постепенно оратор воодушевился, его голос окреп, руки пришли в движение, и в конце концов он простер их перед собой ладонями вверх, как бы в ожидании горлиц, которые напитают его еще большей силой.
- Кстати, о поэте, товарищи. Поэзия бессмертна, поэт не умер, как полагают некоторые, он продолжается в нас с вами, в нашей смертельной войне за свободу трудового народа. Сейчас он любуется нами с небес, слушает и мысленно восклицает: ай да молодцы ребята, ай да черти!
- Что ты мелешь, окаянный, мерин вонючий? - зашипел, задергал за рукав плаща Образумилов. - Попутал ноты? Говори о предстоящих выборах, агитируй, нетопырь!
Но Леонид Егорович уже словно кувыркался в жерле извергающего огненную лаву вулкана, и жалящая оторопь карлика была ему нипочем. Он слушал недра земли, провозглашавшие вечный бой, и сам стал голосом восстания, высшей справедливости, а отчасти и поэзии. Аудитория, конечно, уже покорилась ему и ловит каждое его слово, он чувствовал это. И незначительным фактом, пустяком показалась ему телесная хворь, сделавшая невозможным его непосредственное участие в сражениях. Он сражается каждым своим вдохом и выдохом, и пока он дышит, он побеждает.
- Вот я стою перед вами в плащанице, - закричал Леонид Егорович упоенно, - и спрашиваю себя: а кто это кучкуется в поле моего зрения? Сброд? Или верные и сознательные сыны нашего духовного отца Фаталиста? Ну-ка, ну-ка! Где ваши глаза? Не прячьте их! Дайте заглянуть! Вижу, теперь вижу: поэта, нашу гордость, вы разорителям отечества и расхитителям культурных ценностей не отдадите! Они, засевшие в древних кремлях наших ордынцы, делают вид, будто не знают, кто мы такие и откуда взялись. Так мы им напомним, объясним! Перефразируя какого-то классика, скажем им прямо в лицо: мы вышли из шинели Фаталиста!
Недалеко от помоста стояли Виктор, Вера и Григорий Чудов. Виктор, надев, к месту ли, нет, свой знаменитый картуз и тонко усмехнувшись, крикнул:
- Кто ж это делает вид, будто не знает, кто вы такие? Это очень даже хорошо известно. И в вашем происхождении тоже нет никакого секрета, так что о шинели вы заговорили зря, у разных портных одевались вы и поэт!
Оратор снисходительно хмыкнул - в микрофон, громко, велегласным фуком.
- Вы, молодой человек, - протрубил он, - судите поспешно и предвзято. Я вам растолкую свою метафору. Возможно, вы слышали, хотя бы краем уха, что поэт погиб, защищая свободу наших братьев южных славян. Роковая пуля пробила шинель...
- А он был в шинели? - не унимался Виктор.
- В высшем смысле - да! В шинели он и пал на поле брани, погиб геройской смертью! Мой юный собеседник, мы эту шинель поняли, мы постигли ее сокровенный смысл! А теперь скажите: кому поэт, умирая, мог передать эстафету героизма, если не нам, истинным друзьям народа?
- Вот, оказывается, что! Высший смысл! Вы, стало быть, из высших соображений одну половину своего возлюбленного народа отправили на тот свет, а вторую загнали в крысиные норы! И это уже мало похоже на метафору!
Григорий взглянул на Веру. Она улыбалась. Судя по всему, решимость, с какой ее брат ввязался в спор с трибуном, тронула ее.
Виктор потряс выброшенным высоко в воздух кулаком:
- Поэта не трожь! Проваливайте из Кормленщикова!
