Григорий понял, что наговорил лишнее, он ведь совсем не собирался открывать душу Виктору, который был для него, как ни верти, представителем все того же отвергнутого мира. Частичкой этого мира, пусть даже и обособленной, насколько может быть обособленным человек, глубоко чувствующий отдельность, подлинную или мнимую, Кормленщикова. Душой же поистине родственной для Григория мог быть — в последние дни он отчетливо это сознавал — не тот, кто, подобно Виктору, выпрямлял свою индивидуальность на фоне чужого величия или музейной святости места, или в служении культу великого человека, а то и в изощренной гордости за удачную географию своего рождения, а тот, кто, подобно ему, Григорию, очистил свой душевный облик, пусть даже пока только в его идеальной перспективе, и придал ему строго единственный и неповторимый вид, готовя к внедрению в вечные основы бытия. Такие люди, сознательно и наперекор материалистической очевидности вырабатывающие собственное бессмертие, могли быть, но пока Григорию с ними не довелось встретиться. С другой стороны, проблема становления, которую он перед собой теперь имел, была, несомненно, настолько личной для каждого, что не всякий позволил бы себе говорить о ней вслух, да и по собственному волеизъявлению, направленному в глубину сердца, он видел, что пространной философии, а тем более проповеди все же предпочитает немоту. В проблеме этой, с ее благим абсурдом и ставкой на вечность, не заключалось ничего общего, публичного, она и подразумевала существование вне конкретных и будто бы непреложных связей с другими людьми, ведь что может быть более индивидуальным, личным, так сказать, делом, чем смерть? А смерть неизбежна, и Григорий даже в самых смелых фантазиях не предполагал какого-либо проникновения в бессмертие в обход ее.
— Ну да, увлекся, — ответил он неохотно, избегая смотреть в глаза Виктору. — Увлекся собой… так можно назвать. Но я сделал это сознательно, а не по декадентскому капризу. Не берусь судить о степени моей мужественности, но что моя душа не женственна, в этом я уверен.
— Любопытно! — воскликнул Виктор.
— Поэтому и сейчас глупо было бы подозревать меня в нежелании иметь дело с людьми…
Григорий принялся издали заходить к объяснению своей позиции, стоя на которой он только внешне общался с миром, внутренне отталкиваясь от него, преодолевая его в себе, однако договорить Виктор ему помешал.
— Это мне объяснять не нужно, я понял, — перебил он с живостью учителя, собирающего улов из пробелов в знаниях ученика. — Я хочу услышать от тебя, что ты подразумеваешь под своей силой, как ты ее взращиваешь и пестуешь и какую конечную цель преследуешь. Попробуй обрисовать это и будь напористее, энергичнее в своем рассказе, не упускай деталей и не опасайся, что я чего-либо не пойму.
Нашел дурака, с раздражением подумал Григорий, будешь тут мне еще уроки задавать!
— Зачем это тебе? — спросил он, прячась за напускным равнодушием.
— Ничего плохого в моем любопытстве нет.
— Ты работаешь со мной, с моей индивидуальностью и личностью? — Григорий горько усмехнулся, но в чересчур ярком солнечном свете, заливавшем холм, движение его губ предстало Виктору ядовитой ухмылкой.
— Можно сказать и так, — согласился он, не потеряв выдержки, — но вернее сказать, что я хочу познать твою индивидуальность и личность.
— Познать, о, познать! — рассмеялся Григорий. — Слишком грандиозно звучит. У любого в таком случае волей-неволей возникнет подозрение, что его хотят сделать подопытным кроликом. Но я знаю, ты не отстанешь. Даже сейчас, когда тебе лучше бы обратить свою неистовую любознательность на всю эту толпу… Хорошо, хорошо… Только сначала я отлучусь ненадолго.
Григорий сделал шаг к тропинке, круто летевшей вниз и терявшейся под ногами вразвалку шагавших людей.
— Э, постой! Куда ты? — В простодушной недоверчивости и пугливой догадке, что его обидят, оставив одного, Виктор потерял всю свою картинность и забил руками, как бьет крыльями привязанная за лапку птица.
— Спущусь и поднимусь. Одна нога там, другая здесь.
— Но зачем?
— Не спрашивай. Слишком много вопросов. Я мигом.
И Григорий побежал по тропинке, совсем не думая возвращаться и удовлетворять любопытство экскурсовода. Виктор видел, как его друг растворился в толпе. Ему оставалось лишь набраться терпения и ждать. Проходящие мимо холма паломники видели на его вершине одинокую и гордую фигуру.
