Хотя Григорий и возвестил, даже с вызовом, о своем неприятии мира, в глубине души он чувствовал, что лучше эту тему не затрагивать по-настоящему, особенно в разговоре с таким въедливым человеком, как Виктор. Вряд ли он объяснил бы, как дело обстоит в действительности. Начнись разговор с экскурсоводом сначала, он, спровоцированный негодованием того на массовое нашествие, искажающее образ Кормленщикова, снова скорее всего высказал бы те же надменные и суровые мысли. Но в ином порыве, вызванном иными обстоятельствами и общением с каким-нибудь совершенно другим человеком, кто знает, не сказал бы он нечто прямо противоположное? Не особо надеясь по случаю обнаружить великую силу мира или получить подтверждения его нетерпимого убожества, Григорий самого себя в некотором смысле расценивал как случай — случай движения души, в котором таится готовность испытать окружающее. Однако не любой ценой. Подлинного жара и горения ведь не было в этой готовности. Глупости и ничтожества было вокруг хоть отбавляй, но они не возбуждали неодолимо радикальных помыслов и чувств, иногда разве что вспыхивал некий эротический позыв: глупые бабы бывали на редкость хороши собой, соблазнительны, а страничками из ничтожных книжек вообще сладко подтираться. Так что сказать, что диво дивное, безусловно заключенное в непостижимой человеческой глупости и в ничтожестве души, заслоняет собой все, что оно и есть все, было бы чересчур. Пришло время, когда склонный к созерцанию и размышлению человек любуется и наслаждается глупостью гораздо острее, чем красотой; умнейший и утонченнейший ныне найдет утешение и покой скорее на рынке, а не в музее среди совершенных мраморных статуй. Григорий домогался, в сущности, не конфликта и разрыва, а компромисса и перемирия, что дало бы ему возможность спокойно, без помех заняться собственным великим подвигом.
Да, в этом он умнее и тоньше Виктора, и Григорий вполне сознавал свое превосходство. Но вот приходится близко сталкиваться с героями гневных речей Виктора, сталкиваться без буферного посредничества тертого и несчастного говоруна экскурсовода, глаз не отведешь, и рыло-то самым недемократическим образом воротишь не станешь, как бы и не посмеешь, — и внутри все обрывается, ухает, летит в неведомом направлении, во всяком случае в некую тьму. Жизнь обжигает, да еще в жаркий, в знойный день. Ласково щекочет обманчивое облачко, в котором мимо проскользнула очаровательная девушка. Приходится даже улыбаться каким-то незнакомым или мало знакомым людям. Голова устало вертится на шее.
Возле гостиницы приехавшие из Беловодска на автобусах и велосипедах или пришедшие пешком смешивались с теми, кто прибыл издалека и счастливо успел выбить себе номер, эти последние выходили на прогулку с видом уверенных в себе людей. И в местных, впрочем, не чувствовалось никакой растерянности, но выглядели они более повседневно, какими-то доморощенными божками и царьками, скромными поделками. Шум поднимался к небу вместе с пылью. Мощный поток вливался в монастырские ворота и тяжело покорял гору, где на поворотах ветерок задирал на женщинах юбки. И они слышно вскрикивали. На вершине, где зной уже не торжествовал, лихо заверчивалось живое колесо вокруг храма и могилы поэта, там желтели улыбающиеся лица, смягчая однозначную пепельную серость серьезных. Люди, многие из которых знали секрет здешнего ландшафта, головокружительно подбегали к краю обрыва и затаив дыхание смотрели на жутковатый наплыв беловодского кремля, особенно хорошо различимого в этот ясный день. Невероятно, но факт: видны по отдельности кирпичики кремлевской стены! Наиболее впечатлительным скреплявшие эту стену острые башни вонзались в глазное яблоко. Слабонервные заглядывали в отделявшую их от города пропасть и были готовы покориться более или менее свободному падению вниз, к людям, жившим в маленьких домиках на ее дне. Кто-то даже утверждал, будто узнает и другие городские строения, поменьше кремля, например мэрию с развевающимся на ее уродливом куполе флагом. Видимо, мэра все-таки ждали, и любопытство к этому человеку, вызванное прежде всего циркулирующими по городу слухами о странных проявлениях его власти, обостряло зрение самых нетерпеливых.
