Убежит Иволгин за границу. Но не сразу. Сначала заляжет на дно, перекантуется в глухих лесах. О домишке, что он приобрел на всякий случай в глухой тверской деревне, никто не ведает…
Он обведет вокруг пальца Германа Федоровича с его империалистическими проектами захвата власти в Беловодске, а может, и во всей стране. До его денег этой омерзительной акуле не добраться.
Между тем Иволгин был так напуган, что после разговора с Германом Федоровичем побежал по лесу, не сознавая, что за ним по пятам следует Членов. А тот уже не помнил о нанесенных ему обидах, о том, что Затейщиков грубо велел ему заткнуться, а Иволгин назвал его ослом. Он весь был в заботе, как бы из своего весьма размазанного, по бездарности, чахлого писательства выскочить прямиком на твердую и четкую гражданскую позицию. С возмущением, ни на миг не покидавшим его, он восклицал:
— Нет, каков гусь! Думает прибрать к рукам Кормленщиково! И он посмел рассказать о своем гнусном замысле мне, писателю, человеку, для которого все, что связано с литературой, свято, авторитетно, непререкаемо! Этого нельзя так оставить!
Иволгин не слушал. Вытаращив глаза и выдвинув вперед сжатые кулаки, он несся в закрытую для Членова даль. Поняв это, писатель отстал от приятеля и скоро потерял его из виду. Ему представилось, что он попал в заколдованный лес, откуда ведет только одна дорога — дорога возвращения к шатру Затейщикова. Он почувствовал себя былинным героем, которому предстоит сразиться с драконом.
Через минуту он снова поднимался на холм, к шатру. Кащей сидел на прежнем месте, потягивая вино из бокала, и лениво следил за приближающимся писателем. Членов сел за столик и посмотрел на перстни дельца из-под приставленной козырьком ко лбу ладони, словно ослепленный их блеском.
— Целое состояние, — мягко и доверительно сообщил Затейщиков.
— Недавно, в одну из ночей, — начал писатель размеренно, как бы с расчетом на эпичность, — мне довелось убегать от змеи, да, было дело.
— Да что вы! — округлил глаза толстосум. — Прямо-таки от змеи? Натюрлих?
— Змея эта, скажу вам, возникла в зале ресторана, где собирается наш брат писатель, а может, и в недрах самой писательской организации, не знаю… Гад, что-то символизирующий, но по своему составу отнюдь не символический. А что, — внезапно повысил голос Членов, — символизируете вы, многоголовая гидра? Алчность? Жажду наживы? Однообразно все это, Герман Федорович, даже скучно. Но я готов с вами сразиться. Не знаю, сумею ли срубить все ваши головы…
— Что вы такое несете, человече? — перебил Затейщиков, потеряв терпение. — Какого черта?
Членов немного смешался.
— Если подражать образцам телеграфного стиля и отойти от чрезмерной образности, так вот… — сказал он, от потерянности и мимолетного расстройства ума пронзительно усмехаясь. — Руки прочь от Кормленщиково!
— Слушай, ты… как тебя? — Герман Федорович медленно поднялся на ноги.
— Органов Арест Палкович, — составил неуклюжий каламбур один из телохранителей.
Писатель поджал губы.
— Нет, я Членов, — сказал он. — Членов Орест Павлович.
— А отныне будешь Органовым, — возразил Кащей.
Писатель, предполагая, что сражение вступает в решающую фазу, поднялся тоже. Он открыл рот, желая объявить, что был и остается Членовым и игры, которая эта свора мошенников затеяла вокруг его фамилии, ровным счетом ничего в его жизни не меняют. Затейщиков взял его за плечи, повернул спиной к себе и с силой поддал коленкой в писательский зад. Вот оно! — мелькнуло в голове Членова. — Я ждал! Я знал, что это в конце концов произойдет! Должно было произойти! Такие времена!
— Доброго пинка я ему дал, — похвалил себя Кащей. Его прихвостни подобострастно закивали.
Членов скатился к подножию холма. Земля горела под ним. Он встал и измученно, сквозь муть, заливавшую глаза, посмотрел на то место, где оставил Германа Федоровича. На вершине угрюмой ратью выстроились телохранители баловня судьбы, и солнце огненно играло в их волосах. Орест Павлович вздохнул и неловко переставляя ноги побрел прочь.
Леонид Егорович лежал на кровати в гостиничном номере, истерзанный волей партии. Слишком многого требовала ячейка от него, человека, который желал одного — отдыха, мечтал лишь о том, чтобы никто не врывался в его сны, не тормошил, не заставлял сползать с постели и подвергаться всяким унизительным процедурам.
Но сны были беспокойными и больше походили на кошмары. Он увидел себя разбито покоящимся темной ночью на дне какой-то глубокой и тесной впадины, а над ним сидела на отливающем серым металлическим блеском камне Кики Морова в шлеме и легкой кольчужке, которая скорее искушения ради, чем по ратной надобности прикрывала ее грудь. Кудесница смеялась и болтала в воздухе голыми ногами, и от этого над Леонидом Егоровичем страшно проносились острейшие ножи, прикрепленные к подошвам Кики Моровой на манер коньков. Они как будто вырастали из тех подошв. Вот они уже и впились в его одежду, только клочья полетели, а ведь это была казенная одежда, сшитая партией специально для того, чтобы он, Леонид Егорович, явился народу достойным образом, не шутя…
