Выпив лекарство, Леонид Егорович пробно кашлянул. Получилось весьма зычно, и мастера обменялись довольными взглядами. Пока шли эти последние приготовления к выходу, Леонид Егорович все обдумывал свой сон, образ Кики Моровой преследовал и мучил его. Если ему грозит не смерть, то что же? И как можно жить, если тебя заставляют делать то, что ты делать не в состоянии? Леонид Егорович еще раз прокашлялся и сказал:
— Я слагаю с себя обязанности секретаря нашей ячейки.
Образумилов пропустил его слова мимо ушей. Он с недоумением озирался по сторонам:
— А где Членов? Кто-нибудь его видел?
Кто-то будто бы видел Членова в холле гостиницы, а кто-то на дороге к могиле поэта, толком же его не видел никто и нигде.
— Петушков, — крикнул Образумилов стоявшему в углу номера толстяку с испитым лицом, — ты будешь вместо Членова выводить со мной вождя. Мы с тобой, товарищ, забавны как худой и толстый, хрестоматийные герои, и это как нельзя лучше оттенит солидность нашего лидера.
Место для митинга левым отвели на заднем дворе гостиницы. Там уже собралась толпа зевак. Ортодоксально верные прошлому пенсионеры, а вместе с ними и какие-то несуразные, старообразные личности с безумными льдистыми искорками в глазах образовали прямо перед сценой как бы скатанное в комок тесто; их оживляла радость общения со своими и минутного иллюзорного освобождения от засилья ревизионистов и предателей, но смотрелись они, как и всякое несчастье, в общем-то мрачно. И невразумительно, однако стараясь непременно броситься в глаза колосились повсюду те, кто всякое мероприятие готов превратить в балаган. Едва на помост, в центре которого красовалось нечто вроде глухого загона для скота — впрочем, можно назвать это и своего рода игрушечной крепостью с возвышающейся наподобие башни ораторской кафедрой, — подняли не без труда переставляющего ноги вождя и поставили его в загоне, как раз и предназначавшегося для посильного сокрытия политически вредного уклона партийца в толщину, критические голоса тотчас же покрыли суховатый, скорее, можно сказать, декоративный, чем действительно чувственный шквал пенсионерских аплодисментов:
— Да это же Моисей в кумаче! Выведешь нас из тьмы египетской, отец?
Не иначе как небо взорвалось в голове Коршунова, и он громовым голосом обвинил:
— Безбожники!
Верные его сторонники, по глухоте, усугубленной общим шумом, приняли эту хулу за приветствие и захлопали громче.
— Что вы такое говорите, Леонид Егорович? — тихо удивился Петушков, человек, который вообще не знал умения думать и всегда носил в себе только глобальное недоумение.
— Не знаю… К слову пришлось… — ответил ведомый.
— Ничего, ничего, — так же тихо одобрил Образумилов, — все правильно, они и есть безбожники. Фарисеи и торгующие в храме, книжники и иуды. — А в полный голос выкрикнул: — Товарищи, Христос воскресе!
— Так ведь не пасха чай, — отозвался какой-то насмешник. — Не ко времени заверещал, петух!
— И в самом деле?.. — не то спросил, не то все же чуточку упрекнул Петушков.
— Ты, Петушков, помалкивай, знай свой шесток, — огрызнулся Образумилов. — Здесь я командую. И если я говорю, что Христос воскресе, значит я к тому имею основательный повод. А скажу тебе быть Иудой или каким-нибудь там Агасфером, ты им будешь. Понял?
Петушков понурился, не смея возражать, а тем более предаться размышлениям над столь удивительным прологом к задуманной культурной акции. Он поддерживал Леонида Егоровича под локоть и чувствовал, как в невообразимой толще того глухо бьется сердце.
— Говори речь, Леня, — распорядился карлик, подталкивая вождя к микрофону.
Начал Коршунов скупо и словно бы неумело, без уверенности в себе. Правда, выдержал паузу, которая могла сойти и за эффектную.
— Говорят о Христе… — заговорил он наконец. — Воскрес… Вполне вероятно… А с другой стороны, он же бессмертный сын Бога и сам Бог, зачем ему нужно воскресать? Не нужно… Он вовсе не умирал никогда… Поэтому, товарищи, мы и говорим о жизни и смерти, о воскресении и бессмертии в этот прекрасный солнечный день. Ведь наше дело бессмертно, оно вовсе не умерло, как кажется некоторым. Легко представить себе, что кто-то, пораженный нашей несгибаемостью и неистребимостью, превратится из Савла в Павла, певца нашей немеркнущей славы… Но чтобы кто-то из нас отрекся от священного дела борьбы за народное счастье прежде, чем трижды прокричит петух, такого не вообразит и заклятый наш враг. И лучшее подтверждение моих слов то, что мы собрались здесь и отдаем дань уважения светлой памяти нашего великого поэта!
Постепенно оратор воодушевился, его голос окреп, руки пришли в движение, и в конце концов он простер их перед собой ладонями вверх, как бы в ожидании горлиц, которые напитают его еще большей силой.
— Кстати, о поэте, товарищи. Поэзия бессмертна, поэт не умер, как полагают некоторые, он продолжается в нас с вами, в нашей смертельной войне за свободу трудового народа. Сейчас он любуется нами с небес, слушает и мысленно восклицает: ай да молодцы ребята, ай да черти!
