О таком нечего было и мечтать! На следующих страницах Понарин обнаружил ещё несколько фотографий с Осоргиным! Располагались они подряд и относились, похоже, к одному времени. Вот Осоргин едет на велосипеде, везет на раме ту, вторую, девушку – невеличку, как прозвал её про себя Понарин. Рядом, тоже на велосипеде, – Кошелева. Осоргин что-то говорит ей, смеясь. А вот они с Кошелевой играют в бадминтон. Были ещё снимки, сделанные во время застолья. Не в ресторане, а, судя по обстановке, у кого-то дома. Осоргин обнимает за плечи обеих девушек – Кошелеву и невеличку – и, изображая удовольствие, закатывает глаза. На другой фотографии он произносит тост: улыбается сам, смеются все остальные (в кадре, кроме девушек, ещё женщина и молодой человек). А вот он один. Сидит на диване в расслабленной позе, и видно, что пьян.
«Этот снимок, пожалуй, публиковать не стоит», – решил Понарин, мысленно вырисовывая образ будущей статьи – сенсации. Он даже написал несколько вступительных фраз, но вдруг почувствовал страшную усталость…
И вспомнил о Лене.
В окнах гостиничного холла всё еще стоял сумрак, но уже полинявший перед рассветом. Горела настольная лампа. Лена читала. Она быстро подняла глаза и с какой-то вспыхнувшей радостью посмотрела на Понарина. Или это только показалось ему?
– Вы на меня обиделись? – спросил он.
– Да что вы! Из-за чего?
– Вообще-то я олух и совершенно не умею общаться с женщинами, – говорил Понарин, а в душе у него расцветали сады. Нет, ему ничего не показалось: Лена смотрела на него мягко и приветливо, как будто в её глазах лучилось тихое солнце.
Какое счастье!
Но что же это делается?! Ведь можно сойти с ума от такого количества счастья! И потом: так не бывает!
– Зачем вы на себя наговариваете? Какого-то олуха придумали. Вам себя винить не в чем. Это я скорее… В общем, вспылила напрасно. Хотя, – она рассмеялась, – вспыляют всегда напрасно… Или как правильно сказать: вспыливают… пылят…
– Пыхтят, – подхватил её смех Понарин.
В окна вплывала заря. Потом она растеклась светом золотистого утра.
Лена погасила лампу. Спозаранку спешивший куда-то постоялец удивленно посмотрел на Понарина и Лену и молча положил на стойку ключи от номера.
А они всё говорили. Какая-то незримая нить сразу пролегла между ними и не исчезала и, казалось, существовала всегда.
– Ой, – спохватилась Лена. – Скоро смену сдавать.
– Да и мне пора. Нужно Екатерину Егоровну навестить.
О своём открытии Понарин Лене не рассказал, хоть и переговорили они обо всем на свете: о родителях и детстве, доме и друзьях, вкусах и привычках… О Кошелевой же и Осоргине Понарин обмолвился лишь вскользь, следуя правилу добросовестного исследователя не делать никаких заявлений до окончания работы. А без последнего слова Кошелевой её нельзя было считать завершенной.
– Екатерине Егоровне от меня передайте привет. Пусть поскорей выздоравливает.
– Обязательно передам… Ну а вечером… в ресторан?
Лена улыбнулась:
– С удовольствием…
К Кошелевой его пустили не больше, чем на пять минут. Когда же он увидел её, понял: пять минут – это, пожалуй, даже много.
Голос её звучал еле слышно, и, казалось, она слабела с каждым произнесенным словом. Бедная Екатерина Егоровна! Когда-то блиставшая и обольщавшая красавица лежала старухой с пергаментным лицом, скованная немощью и осознанием близкого окончания жизни. И хоть она старалась держаться, говоря: «Вот ведь прихватило… Ну ничего, ещё повоюем… Как там наша заложница поживает?» – глаза у неё были потухшие.
Понарин произносил что-то ободряющее, пытался шутить, но Кошелева обессиливала на глазах.
Наконец, он решился спросить:
– Это к вам приезжал Осоргин?
Она прикрыла глаза. Потом, видимо, уже теряя сознание, прошептала:
– Там ещё… (что-то неразборчивое) есть… Вы должны…
И впала в забытье.
Понарин тут же позвал медсестру. Все засуетились, его выпроводили в коридор. Через час он узнал от доктора, что хотя сердце и удалось «запустить», состояние её тяжелое.
Через неделю, когда Понарин уже был в Москве, Екатерина Егоровна Кошелева скончалась.
Понарину казалось символичным, что судьба Осоргина и его судьба, скромного биографа этого замечательного человека, оказались связаны с одним и тем же местом на Земле – неприметным провинциальным городком.
Именно из Судокты привез Понарин в Москву молодую жену по имени Лена.
Понарин долго потом удивлялся самому себе. Чтобы он, да женился! К тому же зная девушку каких-нибудь пару месяцев!
Но что было делать?.. Его непреодолимо тянуло к Лене, отчего он каждую неделю ездил в Судокту на выходные. И так – до окончания того чудесного лета, решительно изменившего его жизнь и основавшегося в памяти теплым островком радости.
Удивляется Понарин и теперь. Тому, что по-прежнему очарован Леной, хоть и прошло уже три года. Оказалась она заботливой, любящей и умной тем особенным женским умом, когда – в меру интереса к делам мужа, когда он – всему голова, когда он несвободен лишь от своей привязанности к ней, а она – так и не раскрытая до конца тайна.
