Собственно, началось всё 7 июня с получения мной гонорара за сборник стихов. Двое суток кочевал я по ресторанам. Одни друзья исчезали, другие появлялись. Утром 9 июня проснулся без денег и с жуткой головной болью на квартире у писателя Борьки Мурзина. Заявился я к нему во втором часу ночи с бутылкой коньяка и, по выражению Борьки, в состоянии прострации. Мурзин уложил меня спать на кухонном диванчике, и проспал бы я, наверное, целые сутки. Но Борис был также приглашен на то злосчастное совещание. Поэтому утром, наскоро умывшись и выпив пару рюмок принесенного ночью коньяка (но головная боль не прошла!), отправился я с Мурзиным в Кремль. Дальше всё было именно так, как описывалось много раз. И только один я знаю, что ни при чем здесь ни «мужество», ни «смелая гражданская позиция», – одна только головная боль. Я зверею от неё. А тут ещё Канцлер со своим ушатом помоев. Вот я и послал его… Сейчас предпочитают скромно писать: «употребил идиоматическое выражение», а раньше цитировали без стеснения: «Идите вы в ж…, господин Канцлер!» Кстати, как только за дверями меня подхватили под белые рученьки, головная боль сразу прошла. Ох и казнился я потом, сидя в одиночке!.. А теперь что ж… Надо соответствовать. Хоть я и стараюсь не распространяться о своём «героическом прошлом», всё же иногда кое-что проскальзывает, и тогда я вижу, как загораются глаза у этих девчонок.
Дни стоят ясные, теплые – настоящее лето. Мы ходим в лес, катаемся на велосипедах, купаемся в речке и пускаем бумажные кораблики. Я живу здесь уже неделю, и уезжать не хочется.
Странно, должно быть, выглядит наша компания со стороны.
(Дальше – через широкий пробел, без даты, карандашом.)
Всё-таки она удивительна! Стоит ей появиться, и взгляд мой невольно тянется к стройной ее фигуре, почти безупречной, разве что широковатой в бедрах; я поражаюсь тому, как пластичны и естественны её движения – не это ли называется грацией?.. А глаза? Из-за одних этих глаз – темных, живых, полных то влажного блеска, то бархатного мрака, то глубинного света – в неё можно влюбиться.
Я и влюбился. Незаметно для самого себя. Я покорён ею и покорён навсегда. То есть я не думаю так, а знаю это наверняка! Ничего похожего раньше со мной не случалось.
Я счастлив, хоть мне немного и тревожно. И счастлив вдвойне от того, что чувство мое, слава богу, взаимно!
(Снова пробел и тот же карандаш.)
Мне надо возвращаться в Москву. Я и так всё забросил (даже дневник перестал вести), а в Москве полно неотложных дел.
Мы прощались. Она плакала. Заслуживаю ли я такой любви? Не знаю. Но именно меня выбрало её большое доброе сердце и нежно спеленало мою душу. Спасибо, любимая! Как замечательно, что ты мне встретилась! Почему же я сразу не разглядел тебя, Аня, Анечка, Анюта?! Я обязательно вернусь!
Понарин выронил тетрадь и, похолодев, замер. Он сидел так, пока не увидел на полу выпавшую из дневника фотографию. На ней была Анна – любимая женщина Осоргина. Та невеличка, которая на снимках всегда была одинаково невзрачна, но на этой фотографии перед Понариным предстало вдруг другое её лицо. Оно словно явилось из долгой тени и, озаренное этим переходом к свету, удивительно похорошело. Анна оказалась красавицей! И красавицей коварной! Распознай он её сначала – не впал бы в роковую ошибку. Впрочем, было ли это возможно? Осоргин, и тот не сразу разглядел её. И тем не менее, именно он, Понарин, подменил своим заблуждением истину. Заблуждением искренним, но что это меняет? «А ведь Кошелева о чем-то подобном говорила мне… Да, да, тогда в полицейском участке. Как будто знала, что так и получится. Что же делать? Признаться в ошибке? Но тогда… Это же конец всему!.. Крах!..»
Понарин откинулся к спинке кресла и закрыл глаза. Только услышав приближение Лениных шагов, он переменил позу – облокотился на стол, будто работал.
– Что-то ты засиделся, – Лена положила руку на его плечо, – спать уже пора.
И, увидев фотографию, воскликнула:
– Ая знаю эту девушку!
Понарин изумленно посмотрел на Лену.
