Так думал Шерстов, возвращаясь от Лены. Она приехала несколько дней назад, а позвонила только сегодня вечером. И надо же – Шерстов как раз оказался дома. Прихватив бутылку коньяка и коробку конфет, он отправился в Старосадский переулок. Так непривычно было увидеть ее чуть-чуть пополневшую и не в белом халате или гимнастерке, а в нарядном голубом платье; но все-таки она оставалась прежней.
Они сидели за столом, пили коньяк.
– Почему не сообщила, когда приедешь?
– Но я же написала в письме.
– Я про день и час. Встретил бы на вокзале.
– Да не хотела беспокоить.
– Беспокоить?! Что ты, Лена! Надеюсь, больше ты никуда не уедешь?
– Я тоже надеюсь. Буду работать в больнице и поступать в медицинский.
– А как Сашка?
– Он в Саратове, учится в военном училище.
– Генералом, наверно, будет.
– А может и маршалом, – улыбнулась Лена.
Конечно, Шерстову было бы интересно узнать о Лифшице, но только если б Лена заговорила о нем сама. Но Лена молчала. Она вообще, чем дольше продолжалась их встреча, становилась все молчаливее, тише. Шерстов, видя это, спросил:
– Ты не рада мне?
– Рада, Костя. Конечно, рада! Только я устала очень…
В дверях, провожая, мягко взглянула:
– Ты не обижаешься?
«Какая же она замечательная», – подумал Костя и, всю дорогу домой размышляя о ней и своей жизни, решил, в конце концов, что был до сегодняшнего дня опасно болен.
Плотно закрыв дверь в своем кабинете, Чиркунов улыбнулся. Он только что высказал своему начальнику, заведующему отделом Петру Дмитриевичу Царапину предложение переименовать Разгуляй в площадь Генералиссимуса Сталина. О том, что мысль эта – Шерстова, Николай Тихонович умолчал. Хоть лицом Царапин и остался непроницаем, загоревшиеся глаза выдали, как понравилась ему идея. Такое поведение начальника вызвало у Чиркунова обоснованное опасение: а не собирается ли тот поступить с ним, как в свою очередь, поступил он с Шерстовым? Если так, то Царапин, конечно же, станет тянуть время, которое, как известно, обладает свойством уносить из памяти подробности событий. А там уж пойди – разберись, кто и что предложил первым. Но если гибнущий в пожаре страсти Шерстов, скорее всего, и не вспомнит свои мысли годичной давности, то ему-то, Чиркунову, с чего бы впасть в забывчивость? Нет, он обязательно напомнит о своей идее товарищу Царапину, да еще в присутствии первого секретаря райкома товарища Сажина. Не сомневайтесь, дорогой Петр Дмитриевич, так и будет! Чиркунов опять улыбнулся.
В дверь заглянула Наиля.
– Можно?
– Заходи, заходи… – Николай Тихонович протянул к ней руки. – Поздравляю! С самим Поликарп Викторовичем Замахиным, с самим секретарем горкома работать будешь! Как тебе такое удалось? Расскажи, красавица!
И, приобняв, похлопал Наилю пониже спины.
– Уж кому, как не вам, Николай Тихонович, это знать, – мягко освободилась она от его рук.
– Ну, ты уж нас, сирых, убогих, там не забывай. Может, поможешь когда…
– Ой, ой, – покачала головой Наиля, – хватит уж вам прибедняться. Не сомневайтесь: ни вас, ни Петра Дмитриевича не забуду. Куда бы я без вас…
– Да ты и сама девочка разумная, послушная.
– А что, разве не так? Может я кого-то обидела?
– Что ты, Наиля! Одни лишь приятные воспоминания и все такое прочее…
– Непонятно только: зачем вам понадобилось нас с Костей сводить?
– С Шерстовым? Уж не любовь ли у вас?
– Может быть…
– Видишь ли, я всегда для пользы дела стараюсь поддерживать людей способных, перспективных (а Шерстов, чувствую, как раз такой) и становлюсь им со временем настоящим другом. Ну а для друзей ничего не жаль – даже самой распрекрасной девушки – лишь бы им было хорошо. Неизвестно, как жизнь сложится, только понадобись мне его помощь, да напомни я, каким другом ему был, разве отвернется он от меня?
– Ну да, – печально кивнула Наиля, – все-то у вас так. – И вскинула голову. – А Костю я так до конца и не приворожила, бросил он меня. И еще неизвестно, будет он вас вспоминать по-хорошему или по-плохому!
– Да ты, я вижу, переживаешь из-за него?
Наиля темно посмотрела Чиркунову в глаза.
– Переживаю.
– Непохоже на тебя… Но это скоро пройдет. Иначе и быть не может!
– Надеюсь, – негромко сказала Наиля и вышла.
А между тем за дверью напротив, в своем кабинете напряженно размышлял Петр Дмитриевич Царапин. Выпускник Промакадемиии, он находился на своем посту еще с довоенных лет и явно на нем засиделся. Некоторые его однокашники, притом недоучившиеся, были уже членами Политбюро и Секретарями ЦК, а он…
