Оставшись в одиночестве, он первым делом облегченно вздохнул, готовый свечку поставить тому святому, что беду отвел. Ведь еще какой-нибудь час назад он собирался при докладе о подготовке к торжествам невзначай бросить: кстати, товарищ Сажин, у меня одно предложение появилось, я товарищу Царапину о нем докладывал… Чиркунов облегченно вздохнул еще раз и вдруг осознал: а беда-то, на самом деле, лишь отодвинулась. Сажин знает, что идея о переименовании не Царапина, а значит он, Чиркунов, в безопасности только пока тот болен. Но если старик выкарабкается, то, разумеется, выдаст его. И что тогда делать? Указать на Шерстова? Но это никак его не спасет… Да Шерстов, скорее всего, ничего и не помнит (что было абсолютной правдой). И как-то само собой вспомнилось: совсем недавно ему предлагали вернуться в наркомат, теперь, по-новому, в министерство, на достаточно высокую, между прочим, должность. Он обещал подумать, но только из вежливости: партийная карьера была престижней. Так вот он – путь к спасению!
Воистину, человек предполагает, а Бог располагает! Или опять Фердыщенко постарался? Кто знает, но именно с неожиданного перехода Чиркунова в министерство для Шерстова наступила пора благоприятных перемен. Вскоре после Чиркунова покинул свой пост Сажин. И тоже внезапно. Сначала поговаривали – заболел, потом – перевели на другую работу, а затем до всех дошло, что лучше о нем вообще не говорить. Должность первого секретаря райкома занял тов. Жидков – тот самый, который пару лет назад возглавлял комиссию горкома по культмассовой работе, и знавший, что Шерстов оказался в райкоме с подачи самого Георгия Михайловича Дьякова: уж очень он понравился Первому своим коллективом художественной самодеятельности. А подобный факт опытный начальник никогда не упустит из виду.
– Ты вот что, товарищ Шерстов, – сказал Жидков, вызвав его к себе, – как смотришь на то, что мы тебя зам. зав. отделом выдвинем? Полагаю, в горкоме твою кандидатуру поддержат.
Смысл сказанного не сразу достиг сознания Шерстова. Разрыв с Леной выбил его из колеи. Что бы ни предпринимал он – звонил, пытался встретиться – слышал всякий раз одно и то же: «Прости… и не мучь ни себя, ни меня». Шерстов недоумевал: разве может женщина быть так жестока с любящим ее человеком? Или здесь кроется что-то другое? А вчера выяснилось, что Лена пропала, то есть, со слов ее соседей по квартире, уехала из Москвы неизвестно куда. Но Шерстов-то знал, что человек не в состоянии бесследно исчезнуть, нужно только изыскать возможности и приложить усилия, чтобы его найти. Именно тем, что необходимо предпринять в ближайшее время, и был озабочен Шерстов, когда его вызвал первый секретарь райкома.
Шерстов уперся взглядом в удивленное лицо Жидкова, и лишь тогда прозвучавшие слова проникли ему в мозг.
– А ты что, Шерстов, вроде как раздумываешь? – с холодком спросил Жидков, обрывая затянувшуюся паузу.
– Да что вы, Корней Степанович, – спохватился Шерстов, – это я от неожиданности растерялся… Приложу все силы, чтобы оправдать высокое доверие…
– Ну ладно, ладно… – махнул костистой маленькой рукой Жидков и, взглянув по-птичьи искоса, наставительно проговорил:
– А теряться тебе теперь не к лицу.
На новой должности Шерстову стало не до чего, кроме работы, и как-то незаметно ушла, истаяла горечь от Лениного коварства, а именно с этим словом связывал теперь Шерстов ее поступок. От любви, как известно, до ненависти один шаг. Впрочем, нет, еще не ненависть испытывал он, а какую-то мрачную обиду.
Но самому Шерстову разбираться в своих чувствах было некогда. На посту заместителя пришлось трудиться за двоих: Царапин, оставаясь зав. отделом, по известной причине на работе отсутствовал. Сколько же неведомых ранее премудростей довелось ему постичь! А со сколькими опасностями встретиться! И были они не только явными, но и скрытыми, как мели для судна, и чтобы не пойти ко дну требовалась обостренная бдительность. В общем, предаваться переживаниям, расслабляться он не мог.
Однажды пришел к нему Чугунов. Шерстов в очередной раз удивился, как это он, совсем незрячий, ходит везде один, только тросточкой постукивает, будто прощупывая путь. Шерстов понял сразу, с чем связано его появление, поскольку был в курсе всех готовящихся к рассмотрению персональных дел коммунистов. А дело коммуниста Чугунова обещало закончиться однозначно плохо, ибо было политическим.
