Тут же объявилась и первая сложность, или, вернее, опасность. Имена Бога, взятые мной, – Отец, Сын, Дух – в христианстве не являются истинными Именами Бога, как, скажем, ОМ для индусов. Но для уровня поэзии уровень духовно-религиозных символов и Имен можно принять за таковой, а в данном случае – просто необходимо, чтобы стих не выродился в простое подобие акростиха или аранжировки.
За первой с непреложностью последовали и прочие проблемы. Поскольку истинного Имени Бога в человеческом языке быть не может (что с избыточностью показал Дионисий Ареопагит; даже если он и Псевдо-Дионисий – то все равно в нашем случае это ничего не меняет), то даже при наилучших благоприятствующих обстоятельствах времени, места, рода занятий, среды и степени личной проникновенности в эту проблему, не может быть в сфере языка истинного развертывания Имени. А стихи (и, соответственно, поэт), подвигнувшиеся на подобное, невольно претендуют на это. Они скрытно (если не лукаво) несут в себе отрицание какого-либо другого возможного развертывания Имени. И мы должны признать, что в плане поэтического языка (именно поэтического, в других я не судья) единственно истинное в них – это сама динамика развертывания, реализующаяся система порождения, которая может реально различновоплощаться, правда, если принять схему моих стихов (в верности которой я никого не убеждаю, если убедятся – хорошо), то возможностей, отличных от уже реализованных, остается совсем немного по причине единственности букв (я говорю, естественно, только об Именах, мной использованных, и только русского языка). Эта самая динамика отличает стихи от внешне похожих в смысле графического написания возможностей толкования и вечной темноты определенных частей текста, криптограмм, которые статичны и схематичны, хотя и динамика может в них быть обозначена, только обозначена, как, собственно, в диаграммах, графиках и схемах. В стихах же динамика существует как воплощенная жизнь, а графический момент является хоть и закономерным, но побочным моментом закономерностей иного порядка.
Эти стихи предназначены для чтения глазами, а не вслух, так как только в таком чтении можно проследить развертывание смысла букв и слогов, при восприятии же на слух остается только восклицательная часть, могущая быть воспринятой как заклинательная поэзия, но лишенная той ритмической структуры (вызывающей резонанс соответствующей глубинной ритмической структуры человека и даже, как утверждает наука и многовековой опыт, животных), или наделенная ею в слабой, но закономерно возникающей из закономерностей иного рода, степени, она вряд ли сможет навязать слушателю ритмику своего внутреннего пространства.
Будучи поэзией исключительно для глаз, этот тип поэтического творчества становится элитарным, то есть предполагает одиночного, если не конгениального поэту, то достаточно подготовленного читателя, в отличие от возможного совместного участия множества людей в действе и восприятии произносительного стиха простой синтаксической конструкции и несложной метафорической системы, так как стихи усложненно метафорические опять-таки требуют отдельного уединенного внимательного и, насколько это возможно, равного поэту читателя.
Так вот. Написав эти четыре стихотворения, я почувствовал, что нужно остановиться и подумать. Собственно, это никогда и ни в каком виде деятельности не вредно. Но в данном случае я почувствовал, что, в отличие от прочих, где, по обдумывании, не обязательно принятие какого-либо жесткого решения, это потребуется. Потребуется потому, что это есть шаг в область поэзии эзотерической, которая уже есть не поэзия собственно в попытке аннигиляции всех ее пластов (образно-содержательного, речевого, версификационного), кроме единственного – языка, трактуемого как последний, перед чистым созерцанием, способ касания тайн, уже не могущих быть материализованными (в смысле поэтическо-языковом), но лишь обозначаемыми. И, естественно, передо мной встал вопрос: насколько я поэтически, умозрительно, духоткрыто и жизнеустроительно подготовлен к этому. Нет большей опасности, чем впасть в прелесть.
Но было все же соблазнительно, отбросив себя лично как не предуготовленного пока для подобной миссии, проследить путь хотя бы некой гипотетической личности – поэта, вернее, ее возможности, приобретения, опасности, и реальность приобретений собственно поэзии в результате деятельности подобной личности в подобной области.
Как всякий род деятельности, это занятие имеет своим пределом чистое созерцание или молитву. В данном случае это облегчается еще и предельным возможным очищением сферы деятельности от следов материального мира. Можно только позавидовать человеку, сознательно вступившему на этот путь, осознающему все его последствия и чувствующему в себе силы на подобное предприятие.
Но нас здесь все-таки интересует, отвлекаясь от личностных целей и достижений в сфере духовидения и мистических откровений, что даст нам этот опыт в сфере поэзии, то есть на том материальном отрезке подступов к невыразимому.
