Иногда я сталкивался там с моим соседом Сашкой Егоровым, жившим в комнате как раз напротив нашей и бывшим на два года меня старше. Он меня научал многому вредному – словам, курению, ненужному знанию о взрослых. Во дворе его ласково прозывали Геба в честь, надо сказать, не столь уж и приятного доктора Геббельса. Но в те времена войны и сразу после он, естественно, не сходил у всех с уст. Сашка как-то уж особенно часто ссылался на его пример. По известным магическим законам упоминаемое имя перекинулось на него. Москва вообще тогда была весьма открыта многочисленным оккультным и магическим влияниям. По ночам происходило нечто странное, пугающее. Возразить ничего не представлялось возможным, так как сами власти весьма потворствовали этому, принимая открытое участие в многочисленных таинственных ритуалах по оживлению мертвецов и колдовскому убиению отсутствующих. В отдельные дни месяца погубительные обряды касались, например, только первенцев, в другие – девственниц или горбатых. Многие тогда пропали без следа. На их местах появлялись некие совершенно неведомые и страшные. Они также стремительно распространялись по всему пространству Москвы, как другие исчезали. Моментально улицы наполнились совершенно незнакомыми людьми, пытавшимися тут же вступить с вами в контакт. Вас уговаривали пройти в какое-то недалекое отсюда место, а при отказе пытались затащить силой. Жертвы поначалу отбивались, но через некоторое время впадали в странную покорность, под влиянием, видимо, неких неодолимых чар. Но тут, к счастию, во всеобщее спасение, ЦК принял специальное постановление, и все прекратилось в момент. Самое странное, что это как бы выпало из памяти обитателей Москвы. Буквально на следующий день, если и оказывался кто-то странно памятливый, любой, к кому бы он ни обращался, не мог ничего достоверного припомнить или хотя бы в чем-либо согласиться с ним. Отмахивались и отделывались недоуменными выражениями лиц.
– Как же, как же! – горячится памятливый.
– Нет, не помню.
– Ну ведь помните, как месяц назад вот тут, за углом, одного еще утыкали всего малюсенькими иголочками.
– Тут, за углом? – вопрошаемый заглядывал за угол дома, где ничего уже не напоминало ближайшее прошлое. – Что тут за углом? Какими иголочками? – От его неведения становилось прямо-таки страшно.
– Потом мы его еще с вами искали.
– Кого искали? Зачем?
– А-ааа! – махал рукой вопрошавший и уходил. Буквально на следующий день он сам все забывал напрочь.
Я впоследствии много раз пытался отыскать следы Сашки Егорова, но безрезультатно. Уже после перестройки, получив возможность ознакомиться с делами и секретными документами того времени, имевшими прямое отношение к происходившему в районе Патриарших, в смысле Пионерских, прудов, я находил многие мне знакомые имена, но только не Сашки. Я стал внимательно, упорно припоминать. Некоторые черты и детали его поведения представились мне постфактум весьма странными. Например, он не любил, да просто не давал никому зайти ему за спину.
Потом он всегда точно в определенное время вдруг неожиданно слабел до полного изнеможения, безволия всего организма. Буквально через полчаса он опять преисполнялся энергией настолько, что его прямо подбрасывало над землей на достаточную высоту. И еще – у негобыли странные способности к прямым контактам с крысами. Да-да, именно с крысами. Когда мы с ним затеяли грандиозную борьбу с этими зверями в подъезде нашего дома и подходили к дыре в углу, я с удивлением, даже с содроганием следил за ним. Сашка весь напрягался, уши его прилипали к черепу, нос вытягивался, а верхняя губа поджималась. В самый же момент нашего приближения сотни таких же внимательных, удивительно на него похожих существ глазели блестящими точечками по сторонам черного провала. Несколько раз я подходил к их жилищу в одиночестве, но меня встречала абсолютная тишина и безлюдье. Однако никто и ничто не могло подтвердить мне мои поздние воспоминания и подозрения.
Так вот, на следующее утро мы проснулись на улице имени Алексея Толстого. Потом мы прочитали замечательные книжки, написанные этим советским писателем. Потом я даже познакомился с его многочисленными внуками и внучками, самими по себе людьми замечательными. А некоторые из них даже стали писателями не хуже самого дедушки, вполне прославляя славный род Толстых. Так мы оказались на улице имени Алексея Толстого. Это не позорно и не обидно ни для одной из сторон. Это просто так есть. Вернее, было.
