Уже намного позже, изощрившись в умении притворяться, скрываться, мимикрировать до уровня полнейшей неразличимости, абсолютного исчезновения и через то способности проникать в потаенные места, мы вместе с замечательным современным русским прозаиком Евгением Анатольевичем Поповым, видоизменившись до состояния пыли, носимой случайным ветерком, пробрались-такив центр Москвы. Это было уже совсем другое время, совсем другие обстоятельства. И другие люди были. Окружение другое. Другой смысл. Почти все другое. Однако событие же по серьезности и сакральности случилось из наивысших, ничуть не меньшее по значительности серьезнейших, значительнейших событий недавнего великого прошлого. В Центральном Доме союзов лежало главное тогдашнее только что скончавшееся тело по имени Леонид Ильич Брежнев. Главный и первый в чреде величавых старцев, некоторое время спустя последовавших его путем, полностью очистивших арену политических действий и мистических откровений. Они ушли, оставив площадку новым, не ведающим ни тайн, ни предназначенности данного места, ни единственных способов его выживания. Леонид Ильич был первый из покинувших нас. Это предстало тогда еще абсолютной будоражащей новинкой. На площади около Большого, Малого, Детского театров, вблизи Театра оперетты и Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, неподалеку от консерватории, театров Сатиры, Станиславского и Маяковского, Центрального театра кукол в торжественном Колонном зале покоилось его тело. Оно покоилось в одиночестве. Никого, даже родственников, не подпускали близко, дабы они в последний момент не вызнали страшную тайну его решения все-таки уйти от товарищей и соратников. Тайна представлялась ужасной и достаточно опасной, попади она в руки неосмысленных, неприуготовленных или уж вовсе коварных, злоумышленных людей. Вокруг стояла приличествующая тишина. Несшие охрану, наблюдавшие и наблюдаемые окрест состояли в чине не меньше полковников. Либо штатские, не определимые по внешним регалиям, что только свидетельствовало о непомерности их ранга. Мы остановились в скверике Большого театра. Прогуливающиеся, причастные этому событию, бросали на нас редкие неподозрительные взгляды. Ясно, коли мы уж здесь, коли уж допущены, значит, имеем право, как и они. Тишина стояла абсолютная. Только внимательный, очень внимательно прислушивающийся мог расслышать легкий как бы свист, напоминавший зависшую в своем стремительном полете смертоносную золотую магическую пулю. Но то была не пуля.
– Начинается! – прошептал восторженный Попов.
– Тихо! – прошептал я в ответ прямо ему в ухо.
– Начинается! – не мог сдержать волнения Попов.
– Да! – удостоверил я.
И действительно началось. Началось все от мелкой, малюсенькой, незаметной, почти нулевой в любом измерении дырочки, куда стала тихонько ссыпаться серая сыроватая окрестная землица. Началось знаменитое разверстывание столь известной в местных краях гигантской, невероятной воронки.
– Нам осталось каких-то десять – пятнадцать секунд! – заикаясь, предупредил Попов
– Что? – не расслышал я.
– Пятнадцать секунд! Всего! – Попов испуганно прижал палец к губам. Мы поспешно застыли, молча про себя произнесли слова соответствующих охранительных заклинаний, обнялись как братья, поклялись друг другу никогда в жизни не забыть этого священного момента и стремительно покинули центр Москвы. То есть начали покидать. За нашей спиной, вслед нам, следуя за нами, преследуя нас, поспешавших с невероятной скоростью, почти наступая нам на пятки, как говорится, срезая на ходу подошвы, медленно нарастал гул. Потом все рухнуло. Невероятной силы волна выбросила нас далеко за пределы города. Оставшихся же, находившихся на ближнем критическом расстоянии от центра, наоборот, той же невероятной силой стало затягивать внутрь. Затягивало, затягивало – затянуло. И навсегда. И это были не худшие, в большинстве своем наиважнейшие люди, как раз собравшиеся отдать последние почести многолетнему их предводителю и иерарху. Именно поэтому следом в стране наступила ужасная неразбериха. Начальство исчезло. Некому стало давать дельные и уместные распоряжения. Каждый поступал на свой страх и риск. Поезда наезжали на поезда, на машины, на автобусы, на промышленные здания, газопроводы и самолеты. Те, в свою очередь, рушились на все нижеперечисленное. Народ погибал в неисчислимом количестве. Спасавшиеся же садились в те же самые поезда и самолеты, тут же увеличивая собой число допрежде погибших и сгинувших. Так длилось, множилось, пока не застыло в самых невероятных, немыслимых переплетениях. Эти неожиданные орудия убийства и самоубийства, застывшие по причине совершеннейшего отсутствия желающих или просто могущих в них поместиться, представляли собой ужасающую картину всеобщей неподвижности. Перекореженные, исковерканные до неузнаваемости, они замерли среди обезлюдевшего пространства некими остатками антропоморфности. Единственными обитателями построенного не для них мира.
