Однако до нашего жилого и нежного Беляева, весьма удаленного от места описанных событий, где мы тогда жили с Поповым, пока он не перебрался в заново стремительно отстроенный центр города, оттуда донеслись лишь гулкие раскаты, клубы известковой пыли и мелкие, но опасно ранящие щепки, осколки стекол и кирпича.
А когда Попов съехал, то съехали и Ерофеев, и Аверинцев (но в Австрию уже), и Успенский (но в Италию). И Янкилевский (в Париж), и Гройс (в Кельн), а некие и на тот свет. Шифферс, например. Я один здесь остался. А там, в новом, заново отстроенном городе Москва, живут все новые, беспамятные. Спросишь их, бывало:
– Ты понимаешь, где живешь-то?
– Как где? В центре Москвы, в свою очередь являющуюся центром мирового революционного, рабочего и освободительного движения.
– Это понятно. А ты понимаешь, в каком месте ты живешь?
– В каком-каком? На Патриарших прудах. А ты где живешь?
– В Беляеве.
– А-а-а-а. Понятно. На самой окраине. Тогда мне ясен твой вопрос.
– Да ничего тебе неясно…
Я разочарованно махал рукой и отходил в сторону, одинокий, уже не могущий быть разгаданным этим беспамятным народом. Да и что им можно было рассказать. Расскажешь – ведь не поверят, не запомнят. Лучше уж утаим в самых сокрытых таилищах нашей неуничтожаемой памяти и души.
А в тот-то раз, услышав звуки высокой траурной музыки, мы бросились к открытому в чистый, весенний, будоражащий воздух окну. Мы увидели описанное выше многоголово покачивающееся, темно-серое, странно шелестящее шествие. Вот как раз в этото время и перекипело варево на керосинке. Перелилось шипящее через край. Мы обернулись на это змеиное шипение от магического шелестения траурного шествия и замерли в ужасе между ними. Пламя ярко и страстно охватило матерчатый, трогательный, изящно скроенный, притягательный абажур. Все произошло стремительно. Однако прибежавшие соседи помогли унять начинавшуюся было очередную тотальную московскую катастрофу. Через минуту только душноватый запах промокшей гари и пепла распространился по всей квартире. Да еще слезились глаза, но уже почти радостно, от остатков медленно рассеявшегося дыма. На помощь нам прибежало трое-четверо. А так-то в квартире насчитывалось штук тридцать разнообразнейших обитателей, разбросанных по шести разномерным, разноосвещенным комнатам старой, когда-то, видимо, вполне вальяжной квартиры, рассчитанной под одно какое-нибудь интеллигентное семейство. Сейчас нас жило шесть тоже достаточно интеллигентных семейств. Ну, за интеллигентность трех-четырех могу ручаться. Тем более что в чуланчике за кухней проживала совсем одинокая ласковая старушка-бабушка Ксения, видимо, из бывшей прислуги. Чуланчик был величиной с ее одну кровать и маленький, приставленный к кровати столик, где постоянно горела крохотная вполнакала настольная лампочка, так как никакого выхода на естественный свет в виде окна или какой там прорези в стене у чуланчика даже не предполагалось. Баба Ксения почти не вылезала из своего укрытия, совсем не участвуя в общеквартирной общественной жизни и разборках. Не было у нее и положенного на каждую комнату кухонного стола, что говорило о чрезвычайно низком ее социальном статусе. Однако повинности в виде уборки общей территории и выноса мусора она несла исправно, намного охотнее всех прочих. Даже больше, за мизерную плату она с удовольствием исполняла эту работу за других, более занятых привилегированных жильцов. Единственный из квартиры я посещал ее. Мне нравилось втискиваться в ее мизерное помещение, взбираться на высоченную кровать, уложенную бесчисленным количеством собранных отовсюду матрасов и одеял. На самой высоте, проваливаясь в этой груде мягких постельных наслоений, я почти не видел ничего из-за тусклого света. Я вдыхал затхлый, непроветривающийся, да и не имеющий никакой к тому возможности, воздух. Баба Ксения улыбалась, гладя меня по головке. Потом совала какой-то неопределенный, но положенный по ритуалу леденец. Мы обменивались невнятными словами, дружно кивали головами, молча надолго замирая. Потом я озабоченно говорил:
– Я пошел.
– Ну иди, иди, – легко соглашалась она.
– Я к бабушке пошел.
– Да, да, к бабуле.
– Я еще приду.
– Ну приходи, приходи.
– Ты меня жди.
– Буду, буду ждать.
