Я уходил домой, до вечера прилипал к окну, отваливался в постель, забывался тяжелым сном. Во сне мне почему-то виделись играющие на барабане зайчики. Они били по огромным барабанам отвратительно мягкими лапками. Я как бы изнутри, до болезненности лично ощущал бескостность этих лапок, будто они были искони мои. Даже больше – я самолично был этими лапками во плоти. Барабан тоже становился мягким, как растопленный шоколад. Лапки обмакивались, проваливались в него. Зайчики облизывали их. Я чувствовал их шершавые языки. Облизывая, они сдирали с лапок мех, шкуру и тоненькую суховатую кожу. Я вскрикивал. Оттуда появлялись какие-то ломкие членистые паучьи лапы. Они как-то отдельно, сами по себе хватали вскрикивающих зайчиков и что-то с ними делали. Затем я уже видел все как будто с птичьего полета. Потом мои крылья подмерзали. Птицу помещали в лед, она плакала. Я просыпался от своих всхлипываний, дрожащий, замерзший, пытаясь завернуться в скомканное, сбившееся на голову одеяло. Мать подходила, пыталась поправить мою пришедшую в безумный беспорядок постель. Я отталкивал ее, вставал, бросался к окну, выбегал на улицу, заглядывал за угол магазина «Поросенок», выходившего на Мытную улицу. Народ все шел и шел. Мне хотелось следовать за ними, но снова возникала грозная Маня:
– Детям и собакам запрещено!
Я опять возвращался домой.
Дома же наш кот, как на горе или с определенным злостным умыслом, умудрился залезть за батарею отопления. Он не мог оттуда выбраться и орал отвратительно низким пародийным голосом. Мы боялись, что вокруг все сочтут это за издевательство, специально инсценированное неуважение ко значительности переживаемого страной трагически-неземного момента. Я утешал и упрашивал кота:
– Ну, потерпи. Ну, замолчи, гад. Тут такое, а ты тут такое. Ты что, не понимаешь?!
Он не понимал. Он выл, как скот. Я тянул его за задние ноги, но голова не пролезала. Оттого он орал еще истошнее. Я зажимал ему пасть, заматывал ее какими-то тряпками. Он дико царапался. Все мои руки кровоточили. Затем он принялся за мое отекшее, опухшее, синюшное лицо. Кровь уже не текла. Зато кожа под его тонкими режущими коготками легко разваливалась большими неровными трещинами, сочившимися чем-то коричневатым. Я только по-собачьи взматывал головой, отрясая набухшие, раздражавшие капли и отставшие лохмотья. Они разлетались по комнате, усеивая собою обои, как следами от раздавленных клопов. Сам же кот не переставал выть. Я набивал ему пасть кислой капустой. Он сжимал и скалил зубы. Тогда я протискивал капусту в зиявшие боковые бреши его рта, одновременно растягивая его тело за пределами батареи. Было совершенно непонятно, что делать дальше. Тут пришел где-то отысканный соседями пьяный, опухший, как и все, водопроводчик. Он просто и машинально отвинтил батарею. Выпустил кота. Вызванная теми же соседями, подоспевшая как раз вовремя мать обмазала меня зеленкой, отчего я приобрел совершенно запредельный колорит свежевыкопанного мертвеца, возымевшего иррациональную жажду мести всем и за все. Я плакал, выл, замещая кота, который, тоже обмазанный зеленкой, бродил на удивление тих и непринужден, словно не он это все заварил. Я успокоился и вышел на холодящий, анастезирующий воздух. Народ все шел.
Люди пропадали в северном от меня направлении. Но наполнение потока было мощным, равномерным. Казалось, что все застыло и только колышется во внутреннем волнении. Однако же огромные потоки идущих отсасывали, вернее уносили с собой, воздух, не успевавший замещаться. Они шли, увлекая за собой все новых и новых. Влекущий поток был столь сильным, засасывающим, что при отсутствии уже, странном исчезновении почти громоподобного «Детям и собакам» – только некий неведомый, ничем не оправдываемый, кроме как материнской холодной стабильностью, страх заставлял меня вцепляться белыми обмороженными руками в металлические поручни магазина «Поросенок». Руки выламывало, но я удерживался. Одной частью своей верноподданной души, почти всем всполоснутым телом, кроме отдельно и осмысленно противостоящих этому рук, я уносился вослед за всеми, туда, где пульсировала великая сверхжизненная смерть. Другой же частью себя я оставался как очерченный странным магическим кругом властного молчания. Я ослабевал и трепетался тряпочкой на древке под диким ветром эпохи. Руки примерзали к железу, отрывались от него, только оставляя клочья белой отмороженной плоти. Но я уже ничего не чувствовал.
