Народ все валил и валил в центр. Количество его уже превышало все пределы мыслимого. В центре, как потом сказывали, давление возрастало неимоверно. Скапливалась огромная, критическая масса, которая, поколебавшись из стороны в сторону – километр туда, километр сюда, но не покидая пределов Садового кольца, начала коллапсировать. Она начала сжиматься в не одолимую ничем, развеществляющуюся, теряющую всякое понятие о границах, разграниченности и пределах тяжелую массу. В черную, молча и невидимо всхлипывающую дыру, точку. Временами оттуда выбрасывались наружу какие-то ошметки тел, одежды, калоши, перчатки с остатками пальцев и ногтей, впоследствии находимые в неимоверных количествах на всем пределе Садового кольца. Иногда даже за километры от места действия. Некоторые отдельные элементы и фрагменты обнаруживали впоследствии даже за сотни, тысячи километров – у подножья Джамалунгмы нашли некий уже побронзовевший палец и голубоватый кристаллический глаз. В Австралии подобрали нечто плоское, острое, кварцеобразное. Над Арктикой долго парило, блуждало некое газовое фосфоресцирующее человекоподобное образование.
Все вышеупомянутые куски и детали выбрасывались как отходы, ненужное, мешающее, лишнее. Или нужное, нелишнее, но не могущее быть с такой скоростью адекватно переваренным этими неведомыми внутренними противоречивыми силами. В самом же центре все разогревалось до страшных температур, растапливая в одну магмическую массу не только снег, но и кирпич, стальные конструкции, здания Большого и Малого театров. То, что нынче всем представляют, рекомендуют в качестве таковых, есть жалкие их имитации. Причем сотворенные совсем недавно по весьма приблизительным копиям. Воспроизведенные по воспоминаниям оставшихся, жалких и бесполезных. Кто остался-то, посудите, – самые бессмысленные, душевно и нравственно слабые, не осмелившиеся, не нашедшие внутренних сил и мужества принять участие в последней великой мистериальной тризне. Так вот такие же и воспоминания их. Такие же и воспроизведения по их недостоверным, приглаженным, слабым, негероическим, нечувствительным к веяниям высшего, тайного и запредельного воспоминаниям.
Все, повторяю, все, за исключением первых спазматических выбросов, сжималось и больше не выпускалось наружу. Последние, затягиваемые во все увеличивающуюся массу коллапса, уже стремились туда, вернее, были туда стремимы способами почти невероятными. Я это видел сам и судил по неимоверно вытянутым в длину силуэтам, стелющимся на километры вдоль земли. Точка коллапса завершалась. Она завершала себя, изымая из повседневности.
В последний момент, когда мои слабеющие, отмирающие руки отказывались мне служить и я уже был почти готов ринуться вослед за всем и всеми, внезапно ударили страшные морозы, окончательно отсекшие всех ушедших от всех оставшихся. Я прямо рухнул у поручней магазина «Поросенок».
Мне рассказывали, правда по другому, более естественно-научномуповоду, что такое бывает. Редко, но бывает. Еще реже, буквально единожды, это бывает на глазах человека. Но чтобы не разрушив уровня его антропологии, способности восприятия и дальнейшего воспроизведения в памяти – подобное вообще невероятно. Практически чудо. Да ведь и случай, прямо скажем, неординарный – Смерть Великого Сталина. Научная же суть этого состоит в том, что в некоторых местах вдруг (неведомо почему – по не нашему соизволению) возникают локусы невероятной негоэнтропии, гиперструктурированности материи, правда за счет столь же невероятного возрастания в геометрической прогрессии на невероятном же, гораздо большем пространстве, чем пространство негоэнтропии, эффекта чудовищной энтропии. Ну, думаю, это всем понятно. Мне, во всяком случае, понятно. Да и тогда сразу же стало понятно.
Туда, в зону благостной негоэнтропии, через некоторое, достаточно краткое время уже больше не было доступа никому и ничему. Да и стремиться туда уже, собственно, было некому. Я бродил по пустынным улицам. По еще не губительному, но все крепчающему морозу. Доходил до Садового кольца, подбирая какие-то обрывки одежды или клочки вообще чего-то несуразного. Я шатался туда-сюда. Я был заворожен самим собой, естественным, свободным своим, непринужденным ходом на фоне воспоминания о страшном, неодолимом стремлении всех и вся к единой великой ненарекаемой центральной точке. Я пытался найти границу этого перехода, хотя бы слабые знаки ее наличия где-либо. Но все свободно парило, словно отпущенное. Нормально, правильно, но пустынно. Я искал, но не мог проникнуть в центр Кольца. Его как бы стерли с карты Москвы. И спросить было некого.
Усиливающиеся морозы наращивали слои льда и спрессованного снега над всем случившимся. Редкие блуждающие тыкались в разные стороны. Никто не мог обнаружить не только единого правильного, но даже собственного сколько-нибудь осмысленного направления движения. Стояла тишина.
