Скоро с наросшего снежно-ледяного вала Садового кольца можно было с ужасом и замиранием сердца следить контуры чернеющего котлована – слабо подрагивающего, неразличимого, исчезнувшего центра Москвы. Собственно, непонятно, что наблюдалось, так как не наблюдалось ничего. Подрагивало только нечто вторично, третично соприкасавшееся даже не с ним самим, а с его реальным отсутствием. С Ничто. Как говорится в апофатике – полнейшая незамутненная шунья.
Эта странная, описанная нами во всей ее странности и величии тяга увела с собой всех насекомых, мышей, крыс, тараканов и клопов. Город мгновенно стерильно очистился, стал как-то даже опасен для жизни своей спиртовой перенасыщенной дистиллированностью. Но стало спокойно и ненавязчиво. Как говаривали в свое время: сервис ненавязчивый, цвет немаркий, детство незапоминающееся. Несколько тревожило полнейшее безлюдье. Правда, скоро поблескивающие снежные поверхности города покрыли кошки, тайной силой вынесенные наружу в неимоверных количествах. Тут я припомнил некие предварительные, как бы родовые мучения моего кота, провидчески или скорее приуготовительно проходившего такого рода инициационное приуготовление. Они, кошки, имели какую-то внутреннюю силу противостоять этому затягиванию в полнейшее пропадание. Говорят, такое с ними бывает, вернее, такое им свойственно с давних, дохристианских времен. То ли какая-то наследственная ассирийская сила, то ли просто порода такая. Но вот есть как есть. Я рассказываю, как было. Я не судья ни им, ни происходящему. Как тогда, так и теперь это превосходит силу моего разумения. Кошки сидели, поджав под себя лапки, вяло поглядывая по сторонам. Изредка какая-нибудь из них вскидывалась и как водяной всплеск выбрасывалась вверх за отдельной, откуда неведомо взявшейся мошкой. Затем мягким сгруппировавшимся комком опускалась вниз. Остальные внимательно следили.
Потом снега, естественно, растаяли. Кошки разошлись. Почему-то никто не озаботился проследить пути и маршруты их исчезновения. Может быть, некий же подобный, но иной, только им предназначенный и только над ними имеющий власть коллапс в самом видном месте Москвы, но никем не замечаемый, убрал их всех. Кроме некоторых, которые уцелели. Вроде нашего кота.
Хлынули воды, омыли обуглившийся, усыпанный пеплом центр города. Следом пришли откуда-то новые поселенцы, но не в таком большом количестве и ничего не помнившие. Все отстроили заново, не помня, что было и воздвигалось раньше на этих некогда густозаселенных местах. Построили не лучше, но и не то чтобы намного хуже.
Я говорил им:
– Но ведь как все было страшно!
– Что страшно? – удивлялись они.
– Ну, когда он умер.
– Кто он? почему умер?
– Ну как же! когда все хлынули сюда, увлекая за собой пространство и время. Мой кот еще заранее взвыл.
– А, кот. Понятно. Коты всегда грозу чуют.
– Вот-вот. Именно. Он учуял грозу.
– Понятно. В этом нет ничего удивительного.
– Но ведь они стянули на себя все предыдущее пространство и время!
– Какое время?
– Ну, 1952, 1951, 1950, 1949-й, с 1948 по 1930 годы, 1929, 1928, 1927-й, с 1926 по 1914-й, с 1913 по 1837-й, с 1836 по 1800 годы!
– Да нет, – отвечали они, – все нормально! Сейчас 1954 или 1956 год. Весна. Оттепель.
– Да, оттепель, – отвечал я, повзрослевший на своем Сиротском переулке, переименованном тогда в улицу Шухова. И справедливо. Какой он сиротский? Но и Шухова ли! Хотя, конечно, башня стоит. Инженер ее построил, по имени Шухов. Все правильно. Через некоторое время я обнаружил даже новый дощатый забор, обносивший и прятавший школу КГБ. Так говорили. Обнаружил на рынке картошку уже не по 1р. 50 коп., а, так сказать, на пятерку (пять рублей) три (три килограмма). Обнаружил, что все три моих необыкновенных умения, воспитанные, образованные предыдущей осмысленной жизнью, оказались ненужными, никчемными. Умение первое – поедать со стремительной скоростью, невзирая на буквально обжигающую температуру, куски снятой прямо с огня пищи. Умение второе – необыкновенным внутренним чутьем понимать, ощущать очередь, ее внутреннюю структуру, направления и слабые места. Умение сразу же вычислить наиболее перспективное место, пристроиться и начать физическое и психологическое давление на впереди стоящих.
– Гражданин, что вы все напираете?
– Я? Напираю? Просто на меня сзади давят.
– А вы что, не можете чуть попридержать?
– Как же это я могу попридержать? – притворно удивлялся я. Но результат давления был налицо. Впереди стоящие сами возбуждались, начинали поторапливать следующих, не оставляя им времени на раздумье и ненужные промедления.
И третье, может быть единственное сохранившее свою некоторую тактически-поведенческую ценность, – умение стремительно пробираться сквозь людскую толпу любой густоты.
Да что они, мои умения, при нынешней немыслимой технической и технологической оснащенности новых поколений! Даже говорить-то о том не хочется. Все пошло прахом.
Вот практически все.
