Помню, бродил возле нашего дома милиционер дядя Вася. Мне уже доводилось рассказывать о нем. Я же, убогий хромоножка, инвалид детства, ковылял рядом с ним, трогательно, почти пародийно, с прихрамыванием, изображая его патрульную стройную походку. Он улыбался. Улыбалась и моя бабушка. Потом из посольства или консульства, которое он охранял, выходил какой-нибудь иноземец. Дядя Вася, не теряя достоинства, козырял ему четко и отрывисто. Иноземец понимающе улыбался. Улыбался и мне. Сдержанно в ответ улыбался дядя Вася. Светило солнце. Все улыбались. Одет иноземец был строго, чисто, с блистательно начищенными ботинками. И, надо сказать, дядя Вася выдерживал сравнение с ним в своей отглаженной, неплохо скроенной форме с сияющими сапогами. Он просто парил на контрасте с прочим окружающим охламонистым населением, обряженным во что-то неглаженое, слежавшееся, попахивающее то ли подвалом, то ли чуланом, то ли сырым мышиным сарайчиком на удаленном подмосковном участочке. Полуразваливающаяся, многолетняя, последней послевоенной десятилетней давности покупки обувь, не подлежащая чистке никакими там щетками-гуталинами, перемотанная проволокой или более изящной бечевочкой, дабы предохранить стремящуюся прочь подошву, убого и предупреждающе шлепала об асфальт. Однако же, однако же и у нас нашлось кое-что в противовес, в ответ этой наглой, самодовольной доминации зарубежной вычищенности, отутюженности, выстроенности и космичности. Дядя Вася являлсянашим достойным ответом. Вернее, не сам дядя Вася в его единичности и естественной понятночеловеческой слабости, вернее, ответственности и силе. Но в своем статусном величии, облаченном в прекрасную, отглаженную, начищенную в области пуговиц и сапог форму. Дядя Вася раскланивался с иноземцем как равный, с некой даже улыбкой величия и снисхождения, прощающего, отпускающего всему окружающему его глупые, неосознаваемые грехи. Иноземцам же – всевозможные их коварства, проступки и каверзы, совершаемые по неведению и темноте, но зачастую осмысленно, сознательно, с подлой целью, впрочем легко разгадываемой и устраняемой тем же дядей Васей.
И вообще, не только в понятной и легко объяснимой области милиции, но на всем пространстве послевоенного восстанавливающегося бытия проглядывали явные черты строительности, упорядоченности. Формой и униформой стремительно одевались, обрастали все страты, даже небольшие группки нашего сурового общества. В зеленыйцвет обрядились непреклонные таинственные юристы. В прекрасныхпальто горчичного цвета и, очевидно, в таком же прочем исподнем, мною никогда не виденном по причине недосягаемости интимных и приватно-служебных сфер этого круга, бродили таинственные, недоступные простому пониманию работники ведомства иностранных дел. Более открытые простодушные горняки, железнодорожники и кто-то там еще нарядились в строгую черную, но непугающую униформу. Банковские работники, как мне смутно вспоминается, в своем одеянии вполне спутывались то ли с прокурорским населением, то ли еще с кем. Студенты наряжались в свое, дворники в традиционно свое. И не без удовольствия, ответственности и гордости. Врачи мелькали в ослепительно белых халатах с золотыми нашивками на рукавах, относившими их обладателей к различным званиям, категориям и статусам. В белые же халаты одевались и различнейшие продавцы продовольственных отделов, но без медицинской серьезности, ответственности и значимости. Продавцы промтоваров стояли за прилавками или бродили по залам в неком синем или коричневом. Школьницы объявлялись в трогательном сочетании коричневых платьиц с черными фартучками. По праздникам же, напоминая неземных стрекоз со смутным эротическим намеком, они порхали в белых фартучках. Господи, как это было прекрасно! Особенно для сизоватых, затянутых в гимнастерки и глупые ремни с бляшками школьников мужского (ну, в основном будущего мужского) пола, обучавшихся тогда в отдельных школах. Все это весело, слаженно и осмысленно кружилось, как праздничные часовые механизмы, вбегая, выбегая, распахивая и хлопая дверьми, уносясь с портфелями и свертками под мышками, взирая осмысленными строгими взглядами.
Да что там говорить!
Я замирал от восторга, когда наш рослый бравый сосед по квартире, горняк, в чине, пересчитываемом на армейский, полковника, шумно растворял парадную дверь и следовал в свою комнату. Какова же была мера непонимания, каждодневного недоумения, когда чуть позже я натыкался на него в кухне, разоблаченного, в какой-то помятой, застиранной помеси пижамы и тренировочного, растянутого на коленях костюма. Обрюзгший, неузнаваемый, пьяноватый и развязный, он сидел, развалившись на разваливающемся стуле и тупо смотря в какую-то точку.
– Ну что, бузуй? – обращался он ко мне, обзывая почему-то бузуем. Я молчал.
– Как учишься? – Этот вопрос, заданный в таком неосмысленном одеянии, вызывал у меня недоумение, желание дать отпор если не грубостью и бестактностью, то вполне читаемым неприятием и насупленностью.
– Нормально! – отвечал я
