– Что значит – нормально? – повышал он голос. – Что значит – нормально? Нормально – это никак. Хорошо или плохо? – Но я его в таком виде не пугался.
– Нормально, – повторял я.
– Ну, нормально, значит, нормально, – соглашался он, не чувствуя за собой права и силы настаивать. – Значит, нормально. Нормально – оно всегда нормально. Это лучше, чем ненормально. Вот ненормально – это плохо. Правильно? Вот психи – они ненормальные. А раз нормально – значит, все в порядке. Правда, бузуй? Вот и нормально, – хихикал он под конец.
Я смотрел на него, с неприязнью замечая, как растекается его не сдерживаемое внешней формой жидковатое тело. Оно распирало слабую резинку штанов, переваливало через край и отвисало до полу. Чуть сплющившись, полежавши, оно начинало расползаться по кухне. Оно плыло бесшумно, но с чуть слышным шипением. Поднимаясь как тесто, постепенно заполняло всю кухню, вываливаясь в коридор. Ничем не ограничиваемое, подпирало стены комнат и проламывало входную дверь. Даже вспугнутые мелкие крысы, выскакивающие из своих заполненных непонятной пухлой консистенцией нор, обнюхивавшие пузырчатую плоть соседа, в своих одинаковых унифицированных сереньких формах казались самой организованностью и осмысленностью. Телесное же тесто, продавливая потолки и полы, вываливалось на улицу. Ползло оно медленно. За 9 – 10 часов, не раньше, по всей вероятности, достигало Красной площади, где и заставала его утренняя побудка —
первый заводской гудок и гимн Советского Союза из черного репродуктора. Оно вздрагивало, испуганно поджимало края, застывало, пошевеливаясь, и начинало стремительно сокращаться, оставляя за собой пустынные холодеющие улицы, готовые к приему молодых, энергичных людских потоков.
Мой сосед-полковник выходил, пофыркивая, из ванной, уже полуоблаченный в строгий черный свой мундир.
– Как дела, командир? – спрашивал он весело.
– Хорошо, – скромно отвечал я.
– Правильный ответ. Так держать – хвост пистолетом, а нос колбасой, – улыбался он, проходил в свою комнату. Через минуту, строгий, решительный, резко отворял дверь и исчезал в утреннем потоке. Он был прекрасен. Я замирал в восхищении, подтягивал свой полуармейский ремень, аккуратно застегивал на все пуговицы форменный китель и отправлялся в школу.
У милиции же в те первые послевоенные годы форма была густо-синяя, отражавшая тогдашнюю несомненную близость, сопричастность небесному. В отличие, заметим, от поздней серой мышиной, во все большей и большей ее приближенности к нижней жизни, до полнейшего совпадения с ней в наши смутные времена. Думается, дядя Вася не смог бы даже натянуть ее на себя. Для этого нужна другая натура, другая суть, даже соматика иная. А тогда милиция, выделяясь, ходила по городу патрулями, скакала на лошадях, оттесняя безумные неосмысленные толпы болельщиков от стадиона «Динамо», ловила правонарушителей, сияла на парадах. Ей многое было дано. Но и требовалось от нее неизмеримо большее и высокое. Да, она была способна на это.
В ней соединялись провидение и смелость этого провидения. Как, например, в давней истории, рассказываемой в шутку, но, естественно, при сохранении полнейшего уважения. Это времена памятных беспорядков, когда некие странно-пришедшие люди, по ошибке допущенные в Москву, вдруг предприняли попытку неких показательных беспорядков. Они буквально громили все вокруг. Безумие со скоростью эпидемии набросилось на город, заражая обычно вполне спокойных законопослушных граждан. Почти все население беспорядочно носилось по городу с красными лицами и выпученными глазами. Каждый встречный пытался, норовил заехать кулаком в лицо любому попадавшемуся. Некий род анестезии, вселенный в людей, совершенно снимал ощущение какой-либо болезненности. И вообще как бы изолировал всю ментальную и нервно-рефлексивную жизнь и деятельность от воздействий физического непотребства. Что было делать? Ясно, что пришлось обратиться к милиции, наделив ее исключительными полномочиями, дабы народ буквально не самоистребился. Ввели особый режим. По улицам разрешалось ходить только в одиночку. В крайнем случае вдвоем под ручку, но только разнополым существам либо с малолетними детьми. Все остальное строжайше запрещалось. При нарушении разрешалось стрелять незамедлительно. После 7 часов разрешалось стрелять по любому движущемуся предмету. После этого времени уже ни одному живому существу, кроме, естественно, милиции, на улице быть не позволялось. Ну, известное дело – комендантский час. И вот в шутку, а может, и не в шутку, рассказывали, как шли два милиционера в 6 часов 30 минут, то есть за полчаса до начала комендантского часа. Один из них замечает вдалеке гражданскую фигуру и стреляет. Фигура падает и больше не шевелится.
