Тем странней и непонятней было увиденное мной однажды морозным утром сквозь окно, покрытое толстым прихотливым ледяным узором. Протирая глаза и привычно хныкая в ожидании неприятной манной каши с большими непрожевываемыми комками, выхода из теплой квартиры на открытое морозное пространство еще не приготовленного к нормальной людской жизни города, я заметил странную картину. Вся моя естественно наигранная вялость вмиг улетучилась. Взрослые в странных позах, как бы чуть-чуть подвешенные, привстав на цыпочки, уткнулись в окна, носами прогревая на замерзшем стекле маленькие смотровые пространства. Висела непривычная для столь темпераментного и нервного населения коммунальной квартиры тишина. Я медленно приблизился к окну и под локтем высокого дородного отца продышал на стекле свою дырочку. Я увидел привычный, засыпанный снегом, окаймленный по бокам высокими сугробами двор. Было холодно и рано. Внизу, прямо под окнами, я увидел странную картину. Даже, можно сказать, мизансцену некоего представления. Небольшая группка людей медленно двигалась в странном взаимосвязанном движении. Я пригляделся. Одним из них был знакомый милиционер из соседней сберкассы. Он отступал вдоль фасада нашего здания на чуть присогнутых ногах, неуверенно держа в вытянутой руке пистолет. Пятеро или шестеро других плохо и разнообразно одетых людей, раскачиваясь и улыбаясь, надвигались на него, постепенно сокращая расстояние. Насчет улыбок я сказал, видимо, напрасно, поскольку видел все это сверху, с высокого четвертого этажа, так что мог заметить только милицейскую фуражку и шапки да кепки, покрывавшие мерзкие физиономии остальных. Однако же я чувствовал их отвратительные улыбки и бледность милицейского лица. Казалось, милиционер щадил наступавших, не открывая огня. Я с ужасом, но и неким восторженным замиранием сердца ожидал, как он уложит их всех в рядок меткими выстрелами. Потом подойдет, с сожалением склонится над каждым, пощупает пульс на шейной жиле, вздохнет и отлучится, чтобы вызвать санитарную или же прямо гробовую перевозку. Однако он все медлил. Группа сдвигалась вправо, почти уже исчезая из поля нашего зрения. Откуда мне было знать, что в пистолете Милицанера не существовало патронов, так как предполагалось, что он должен парализовать, обезвредить любого одним своим видом, являющим всю силу, волю и величие не одолимого никакими силами государства. Видом явленной воочью ослепительной государственности. Но случались, очевидно, слепые. Окончательно слепые. Предопределенные быть слепыми для какой-то высшей, непонятной простому человеческому сознанию землеустроительной цели. Слепые метафизически. Они были попущены в этом мире со всем своим злом неким высшим злом, нам всем противостоящим, но почему-то, что не укладывалось в моей голове, не могущим раз и навсегда быть уничтоженным. То есть его все время всеми силами уничтожали, но оно постоянно воспроизводилось вновь. Единственным объяснением представлялось, что это делалось, дабы не ослабевало, не оскудевало наше жизненное мужество.
И вот они, попущенные этим злом, наделенные невероятной слепотой, дабы не иметь сомнений и не ослабеть перед его величием и блеском, не различали в нем Милицанера, а видели только глупое, неловко движущееся человеческое тело. Сочленение человеческих частей и органов, как бы даже равное им в их мелкой телесной бессмысленности, не продолжавшейся ни в какую запредельность.
Однако же я знал, что днем раньше при какой-то там попытке то ли ограбить сберкассу, то ли нанести ущерб, Милицанер, как и должно, задержал некоего субъекта, сдав его под расписку подъехавшему на машине наряду. И вот нынешним серым ранним утром, как потом рассказывали некоторые, откуда-то знавшие все привходящие обстоятельства этого дела, группа темных, неряшливо одетых личностей подошла к той же сберкассе. Один из них кивнул в сторону Милицанера:
– Вот этот!
– Этот?
– Он самый, блядь!
Милиционер оглянулся на них. Тут все и началось.
