– Не посмотрят… – раздумчиво тянул поэт, все еще не в силах поверить, что исконно российский патруль может не принять во внимание его необыкновенный поэтический дар. Но, покачивая головой, все-таки предпочитал согласиться.
Посему Пастернак достаточно часто оставался у них на ночь в небольшой, но все-таки отдельной, отделенной от всех, в смысле некоммунальной, квартирке. Она была вполне уютна и именно статусом своей отдельности представляла собой истинное чудо.
Помню, еще в самом школьном детстве, только-только познакомившись со своим наикрепчайшим, закадычнейшим другом с третьего по седьмой класс средней мужской школы города Москвы, зашел я к нему в первый раз в гости. Жил он в соседнем доме, так что предполагать какие-либо принципиальные отличия в его житье-бытье у меня не было никаких оснований. Он открыл дверь на мой звонок и сказал:
– Проходи ко мне в комнату.
– В вашу комнату? – поправил я его.
– Да нет, в мою. В эту, – небрежно махнул он маленькой ручкой по направлению боковой комнаты с приоткрытой дверью.
– А чья это комната?
– Я же сказал, моя.
– А в той комнате кто живет? – напрягая в недоумении лоб, неприятным настырным голосом спросил я.
– Родители, – сообщил он как само собою разумеющееся. Но я все-таки не понимал:
– Как родители?
– Очень просто. Мои родители. Папа и мама.
Из третьей комнаты неожиданно показалась тощая некрасивая молодая женщина. Возраст ее определить не берусь, так как тогда, естественно, все население за пределами 13–25 лет представлялось мне одинаково неразличимо взрослым.
– Уйди, крыса! – неожиданно грубо и брезгливо среагировал на нее мой приятель. Я несколько опешил, не привыкнув к такой грубости и решительности со стороны существа моего возраста. Терпение, покорность – вот что единственно ожидалось, предполагалось с нашей несостоятельной, детски недоразвитой стороны. Естественно, ожидавшие, требовавшие это с неизбежностью и получали. Так что смелость и резкость моего приятеля прямо-таки шокировали меня.
– Мама! мама! – заголосила в ответ некрасивая молодая женщина противно срывающимся голосом. – Он меня опять крысой обзывает!
– Так и есть крыса. Подколодная.
– Крыс подколодных не бывает. Подколодными бывают только змеи, – вдруг неожиданно менторским, учительским голосом, выдававшим в ней работника системы образования, поправила она.
– Бывают. Вот ты и есть подколодная крыса – значит, бывают! – Больше всего меня поразил рутинный, скучный, обедешный голос приятеля. В моей обычной коммунальной практике подобное произносилось с повышенной интонацией, истошным, истерическим голосом, с подвизгиванием и подвыванием, верчением головы, диким выпучиванием покрасневших глаз, искривлением рта, брызганьем во все стороны пузырчатой желтоватой, трудно отмываемой слюной, взмахиванием мясистых рук и эпилептическим подергиванием всего массивного неловкого корпуса. В данном случае была какая-то неведомая мне, досель никогда не встречаемая, некоторая даже аристократическая изломанность и утомленность.
– Мама! Мама!
– Тоша! – раздался из-за закрытой родительской комнаты женский уставший, прокуренный голос (приятеля дома звали уменьшительным Тоша от полного имени Анатолий). – Зачем ты обижаешь Лилечку? – Все, очевидно, развивалось по привычному сценарию. Я застыл в диком смущении, не зная, как себя вести в подобной ситуации.
– А кто ее обижает? Я просто говорю, что она – крыса. Так она же крыса и есть. Я же не обижаюсь, что ты меня называешь Тошей, когда я и есть Тоша, – продемонстрировал иезуитскую демагогическую изощренность Тоша.
– Ну, Тошенька! Лилечка этого так не любит, – увещевал без всякой надежды любящий Тошеньку голос. – Она ведь у нас хорошая.
– Крыса она у нас, вот она кто, – отрезал Тоша. – Она у нас крыса. Хорошая крыса. И нечего обижаться.
– Мама! – пуще прежнего взревела Лиля.
– Лилечка, ну ты же взрослая. Уступи ребенку.
– Он не ребенок! Он не ребенок! Он противный! Противный, противный, противный! – завелась нелепая Лиля. – Я все время только и делаю, что ему уступаю!
– Уступает она! Крыса. Мама, она крыса! – с наслаждением кричит Тоша в закрытую мамину дверь.
– Ну дети, не надо ссориться. Лилечка, ты же взрослая, умная девочка, ты же уже в институте.
– Крыса уже в институте, – подтверждает мне приятель. – Пошли.
– Мама! Он противный! Он не ребенок. Он противный! Он противный ребенок! – Лиля уж не знает, что и сделать, дабы уязвить Тошу. Но силы явно не равны.
– Он же маленький, Лилечка.
– Он давно уже не маленький!
– Конечно, не маленький. Я отлично все понимаю. Потому и говорю, что она крыса.
– Мама, ты ему вечно потакаешь. Он и тебе на голову сядет.
– Лилечка, ну зачем ты так говоришь?
– Мама, она же глупая, хоть и в своем институте учится. Она в педагогическом учится, – обернулся ко мне, поясняя, Тоша.
– А кто она? – спрашиваю я про студентку.
– Да это – крыса, ты же видишь.
– Ну, понятно, – отвечаю я, стараясь не произносить магическое слово, – а так-то кто она?
– Крыса она. Моя сводная сестра. Мамина дочь от другого отца.
