– А-ааа, – тяну я настолько долго, чтобы возникло впечатление, будто я понимаю, что значит «сводная сестра», мамина дочь от другого отца…
– Правда, похожа на крысу?
– Ну, не знаю, – позорно увиливаю я от прямого ответа.
– А что тут знать – крыса и есть крыса, – утвердительно за меня заключает он.
– А где она живет? – уже догадываюсь я.
– В свой комнате. В крысиной норе. Ты бы только видел, что у нее там, – истинно, что крысиная нора.
– Да-ааа, – уже ничему не удивляюсь я. Однако так и не могу постигнуть здесь сказанного, здесь воочью мне явленного во всей полноте. Причем попутная семейная свара не оставляет у меня большого впечатления – дело привычное. Но наличие такого чуда, как отдельная квартира, требует долгого осмысления и привыкания.
Так вот, видимо, друзья Пастернака, как и родители моего оказавшегося впоследствии высокоспособным, неистощимым на всяческие авантюрные и патриотические предприятия друга, были людьми номенклатурными, руководящими. По сей серьезной причине они оказались выделенными среди остального обыденного населения помимо всего прочего и отдельной квартирой. Еще одним косвенным подтверждением высокопоставленности этих людей, их несомненной зажиточности на фоне тогдашнего бесхлебного, беспорточного времени являлось наличие у них гигантского пса, дога по имени Сэр. Прокормить не то что псятину, но простое мало-мальское, однако требующее постоянной материально-съестной подпитки человеческое существо было немалой жизненной и общественно-политической проблемой. А в случае удачи – немалым везением, прямо жизненным подвигом. Обычно целые толпы с утра до вечера слонялись по всем уголкам города в поисках хотя бы крохотного кусочка любого, даже отвратительного, несъедобного, на нынешний зажравшийся взгляд, пропитания. Тощие, голодные, с провалившимися щеками и горящими глазами, похрустывая истертыми суставами, они прямо на глазах валились сотнями с ног, усеивая исхудавшими, потрескивающими телами все пространство улиц и площадей. Оставшиеся же, еще пуще ослабевшие, были не в силах перешагивать, переползать их рыбовидные, лезвиеподобные, топорщащиеся узкими острыми боками вверх тушки. Они просто сами следом валились поверх, замерзая поперек их, эдакими поперечными схватывающими балками, скрепляя все это в твердую, промерзшую, прочную решетчатую конструкцию. Буквально через кратчайшее время она уже возвышалась метра на 3–4 над землей. Ее отроги и ответвления распространялись на километры окрест. Стало просто невозможно пройти, тем более проехать при всем старании и усилии даже мощных механизмов. Да, собственно, стараться-то уже было некому. Все слились в эту единую, как бы сказали прозорливые, соборную общность в виде мощной конструкции непонятного назначения. Ну, может быть, откуда-то сверху, с места Бога, было понятно и осмысленно. Но снизу, с уровня нашего бедного примитивного зрения, абсолютно непонятно, даже абсурдно. Отдельные же дикие выжившие, слабо и неустанно подползая под эту решетку в случайные лазы или пытаясь взбираться на нее, срываясь, падая и снова пытаясь, гонялись, если это можно так назвать, друг за другом в попытках вырвать из рук случайно доставшийся несъедобный кусочек чего-то съедобного. При отсутствии подобного кусочка более сильные просто употребляли в пищу слабейших. Собственно, во их собственное спасение, избавление уже. Приобретение, правда, небогатое. И это сухое похрустывание в пустынной нежилой равнине обезлюдевшего города звучало невыразимо печально. Оттого-то и ввели упомянутый комендантский час с прочими административными строгостями. Хотя, конечно, что они могли спасти? Чему могли способствовать?!
Так что исключительность упомянутого пса и его хозяев понятна и сомнению не подлежит. Сэр коротал свои ночи в коридоре на принадлежавшем только ему коротеньком диванчике, покрытом мягким, правда, уже сильно заношенным, вытертым, усеянным многолетней Сэровой короткой шерстью шотландским пледом, – тоже достопримечательность по тем временам. На случаи же ночевок поэта пса выпроваживали в достаточно большую ванную комнату и запирали на ночь. Потосковав, поскребя массивную дверь, животное утихомиривалось, широко зевало и успокаивалось.
Так же случилось и на сей раз. Договорив, дообсуждав последние специфически ночные кухонные проблемы, улыбнувшись друг другу, распрощавшись, выпроводив пса, заперев его, разошлись по местам своего ночевания. Все утихло, улеглось, уснуло, успокоилось в неспокойном пустынном гигантском городе. Редкое окно слабо освещалось подмигивающей керосиновой лампой или того пуще – свечой. Однако же подобные нерасчетливые траты могли позволить себе немногие сибаритствующие или застигнутые спешной ночной работой. Такое расточительство в морозной непроглядной ночи, потрескивающей нещадно сжимающимся деревом или чьими-то неустроенными костями, было чрезвычайно редко. Да и сил к этому времени практически не оставалось ни у кого.
