– Вот пусть себе у себя и благоухают. А к нам не суются, – полностью уже разочаровывался в отцовской апологетике родственник.
– Да, да, они благоухают – это непреложный факт. Нет, не все так просто! – неожиданно заключал отец, уходя от своей привычной возбужденно-агрессивной манеры. – Все гораздо-гораздо сложнее и глубже.
Почти по-китайски умиротворенный, он вставал из глубокого плетеного, поскрипывающего кресла и, закинув руки за голову, выходил в цветущий сад. Там он, вскидывая руки к небесам, замирал. Все в молчании с удивлением смотрели на него.
Но я тогда полностью был поглощен своим только что начавшимся студенчеством. Увлечен постижением объемов, сопряжений и пропорций. Кстати, вещи, нелегко постигаемые только долголетней практикой и сугубой сосредоточенностью на них. Изучал законы прямого стояния человеческой фигуры, виртуально проявляющиеся через падение вертикали, умозрительно проведенной отвесно вниз от яремной впадины к пятке опорной ноги. Просто полностью пропадал в проблеме пластики винтового закручивания мышц конечностей вокруг внутренних продольных осей. Бродил по анатомическим театрам, с трудом вытаскивал из формалиновой ванны неподъемные человеческие руки с медленно стекавшими по ним тяжелыми, почти ртутными каплями. Подвешивал на специальные крюки эти отдельные, сосредоточенные в себе части человеческого организма, в своей отдельности завершенные, не требующие никакого продолжения в виде, скажем, туловища, головы, шеи и пр. На всякие там печенки, почки, сердца, в неимоверном количестве и несообразном соседстве плававшие там же, как на некие низшие существа, я внимания не обращал. Что они могли прибавить, как могли соучаствовать во внешних, почти по математически-пифагорийским законам просчитанных платоновско-лейбницевских антропоморфно явленных самосовершенствах? Вот в таких восторженно-поэтических словах я воспевал свои бдения в анатомическом театре.
Попутно в скульптурной мастерской и рисовальном классе я изобретал всевозможные проверочные перпендикулярные, поперечные, косые и все мыслимые умопостигаемые сечения живых телесных объемов для проверки их наполнения и напряжения. Да, в этом можно было полностью пропасть. И я пропадал. Господи, в чем я только тогда не пропадал! А напряжение последним усилием, почти на грани психологического и нервного истощения, выведенной линии финального контура! А входы объемов друг в друга и линии их сопряжения! А звучание тональности. А ее же растяжка от черного к белому через бесчисленные, почти не уследимые непрофессиональным глазом градации!
А какие люди там были! Разнообразнейшие и удивительнейшие!
Некий, например, Яковлев, двумя годами и курсами меня старше, обитавший в мастерской этажом выше. Целые дни он сидел на стуле, изящно закинув ноги на подоконник, не обращая внимания ни на кого из входящих, подходящих к нему, заглядывающих ему в ясное, почти отсутствующее лицо, будь то студенты или профессора. И все ему попускалось за неимоверную, нечеловеческую одаренность. Он глядел перед собой, прямо в ближайшем пространстве созерцая разнообразные чистые умозрительные формы. В основном в стиле столь влиятельного в то время позднего Генри Мура, британского гиганта скульптуры. Каждый входящий застывал в удивлении и восхищении, наблюдая проплывание этих форм в воздухе от сидящего Яковлева в направлении оконного стекла, о которое они ударялись, позвякивая, и плыли обратно к творцу. С тем же мелодическим звоном они ударялись о его голову, и если оказывались несовершенными или по каким-либо причинам просто не удовлетворяли его, то мгновенно исчезали. Причем со стороны понять причины неудовлетворенности художника было невозможно – все они казались просто бесподобными. Само совершенство! Но мы же с вами знаем неимоверную, почти до мучительства и самоизничтожения, требовательность к себе истинного художника. А Яковлев из этих. Совершенные же, прекрасные продолжали висеть, чуть покачиваясь в воздухе. Сила его визулизации была такова, что они становились объективными явлениями нашего реального мира, представляясь всем вполне реально наблюдаемыми. И светились необыкновенным светом. Впоследствии же эти образы-видения самым неописуемым образом становились вполне материальными объектами, выставлялись на выставке, даже могли быть проданными, существуй тогда практика коммерческой реализации произведений искусства. Впоследствии, как мне рассказывали, Яковлев отошел от слабого, соблазняющего искусства, перейдя к созерцанию высших, неделимых и неизменяемых сущностей. Вокруг него образовалась некоторая группа людей, уверовавших в него как в гуру, аватару Будды-Майтрайи. Ходили слухи, что он вовсе трансфигурировался в некоего высшего покровителя Руси – Агона. Хотя я лично больше его не встречал, а подобных учителей и учений по Союзу тогда распространилось столько, что сам черт голову сломит. Как говорится, хоть жопой ешь. Что же – всем и верь? Нет, я смиренно был увлечен чистым, неподдельно прекрасным искусством.
