Она была буквально в колыбели, когда наше поколение родилось, хотя ей было уже почти тысяча лет. Как и мы, рожденные в девяностые, она, запеленованная, махала ручками в колыбели, пока грозные и корыстные дяди в кожаных куртках пытались растащить ее добро по своим затаенным углам. Нам, как и ей, оставалось только расти, взрослеть, мужать, оберегая себя для тех подвигов в будущем, которых никто бы за нас не сделал… Наше поколение, выросшее на ковырянии в песочнице, долгих вечерних ожиданиях в детских садах, дворовых игрищах, фильмах Ванн-Дамма и, наконец, американской порнухе, однажды отрытой где-то у брата под полой, подало так много надежд, которые мы безоглядно не оправдали, хотя и не могли оправдать ни при каких других обстоятельствах. Школы были бездумно прокурены, ВУЗы были бесконечно прогуляны, а взрослая жизнь встретила нас, нисколечко не подготовленных к таким переменам, нервными срывами, преждевременными родами, безвременными кончинами, запоями, депрессиями, непомерным кутежом и откровенным блядством ничего не ценящего быдла.
Где ты теперь, моя светлая двенадцатилетняя память, когда тебя наполняет всего такое странное чувство… Не знаю даже, как его назвать, наверное, чувство детства. Знаете, та самая добрая грусть, когда ты ощущаешь нутром насколько все, что с тобой произошло в жизни, было потрясающим. Насколько сильно болели содранные на улице до мяса колени, насколько едко ощущался запах озона под проливным дождем, когда ты вышагивал по лужам в сторону дома, промокший до нитки. И это прошлое греет тебя. Тебя переполняет непреодолимая нежность ко всему, что прошло, потому что ты знаешь, что именно эта частичка тебя никогда больше не повторится, она ушла навсегда вместе с тем моментом, который ты отчаянно упустил.
А наши родители, наши горько оплакиваемые родители, которых мы не ценили, которых мы обвиняли, истязали засильем своих пустых бездумных детских глупостей, потом теряли, кто кого, в самых разных жизненных историях, писанных в хрущевках, кооперативках и позднее в новостройках. Они не плакали и не отвергали тех устоев, которым их научили наши предки и которые в итоге оправдали себя и позволили пережить то смутное время, которое словно хмурое московское небо опять постучало к нам в окно осенним проливным дождем. Они были стойкими, мужественными, и вопреки всем невзгодам продолжали жить, ухаживать, растить нас, открывать бизнесы, делать деньги, строить новые экономические отношения и отстаивать опостылевший политический интерес обезглавленной и обездоленной страны, который так внезапно был утрачен.
А мы вдруг стали, как и махровый век назад, очередным lost generation, помноженным на троекратный технологический прогресс. Будучи еще совсем мелкими, осваивая окружающий мир, мы даже и понять не могли, какие планы и ответственность возложила на нас история. Но мы, разве что вякая всякие грудничковые мало осмысливаемые звуки, уже с самого детства положили начало распаду.
Один из самых громадных мегаполисов мира, ключевых пунктов Восточной Европы превратился под гнетом политических игрищ, диктуемых провозглашенным строем в обитель цинизма, антипатриотизма, морального разложения и всеобщего невежества.
Те законы и постулаты, по которым мы живем здесь и сейчас, выбранные нами же, также несовершенны и неидеальны, как и мы сами. В наших силах только лишь решить, что делать со временем, которое нам отпущено.
Торжество реалий этого мира. Человек никогда не будет вместе с кем-то, он всегда одинок. Человек никогда не будет счастлив, в лучшем случае он может постоянно быть в поисках этого счастья и никогда его не найти. Человек не идеален, самосовершенствование и есть смысл жизни.
* * *
Среда. Я поднимаюсь на лифте к Леше домой на двенадцатый этаж. Утром он написал мне: «Приезжай, надо пообщаться, это важно». Я, уже опаздывая, решил забить сегодня на пары. Все равно там нет ничего интересного. Пара лекций, да и то на которых не отмечают.
Выйдя из лифта, я звоню в знакомый до боли звонок.
– Здравствуйте, а где Леша? – спрашиваю я, когда передо мной открывает дверь и пропускает меня внутрь его мать.
В прихожей мрачновато, но я успеваю заметить, насколько постарела эта женщина. Женщина, которую я некогда привык видеть яркой, изящной, полной жизненных сил и эмоций. Теперь же ее высохшие руки слабой хваткой гладят мои, а истонченные губы пытаются изобразить нечто похожее на улыбку. Я чувствую, как мое лицо вытягивается от удивления, и я начинаю нервничать. Я почему-то ожидал увидеть что-то более жизнерадостное.
– Он в комнате, заходи к нему. Только будь осторожен, он болен, это может тебя шокировать.
