Москва, Адонай! полностью

Вообще, если рассматривать классификацию Марка более подробно, «полшлюхи» по типам у него делились на «с порога в рот» и на «ая-яй, не так сразу», но в целом разница была незначительна. Иногда, глядя на нее, Громов ловил себя на мысли, что она напоминает ему «Дневную красавицу» Бунюэля: такое же миловидное и холодное, аристократическое личико, что и у Катрин Денев, такие же сексуальные демоны затаились в непроницаемых, всегда широко раскрытых зрачках, которые, как казалось иногда, своей страшной чернотой всасывали сами себя, пожирали Эльзу каким-то беснующимся вихрем самоедства. К слову говоря, окончит она свою жизнь достаточно трагично: через пять лет она станет содержанкой одного вора в законе, потом по женскому легкомыслию спутается со смазливым майором из угрозыска, что не останется без внимания содержателя, и по его мановению семеро «шнырей» вывезут Эльзу в загородный дом – в предбаннике пустят по кругу, сначала всласть, потом уже в наказание изнасилуют стволом ТТ-шника, изодрав клитор в лохмотья прицельной мушкой пистолета, затем спусковой крючок дернется, и пистолет прострелит нежную мякоть глухой женской утробы, а «шныри» сожгут окровавленное тело в ржавой бочке на заднем дворике дома. В любом случае, сейчас Эльза ничего этого не знает, она сахарно щебечет и строит глазки состоятельным мужчинам, пытаясь оторвать от жизни кусочек послаще… И да, там я тоже был, и тоже мед-пиво пил, и в рот на этот раз мне попало.

Ермаков – новенький официант – подошел к Громову и щетинистой школотой-второгодником хвастливо показал тысячерублевую купюру, оставленную ему щедрой рукой в обычный обед. Художник хотел провалиться от стыда по одному тому только, что стоит рядом с этой чудовищно пошлой сценкой, сам же Ермаков непоколебимым ледоколом пер на него, хлопая барсучьими глазками, удивляясь странному замешательству, полагая, что так противоречиво у Марка проявляется зависть к его чаевым. Постояв рядом с минуту, он пошел показывать свою тысячу кому-то другому.

Вошла женщина с тремя безобразненькими детишками. Художник скользнул взглядом по отяжелевшей от целлюлита и ювелирных украшений семье, а потом вежливо поздоровался:

– Добрый день.

Эльза взяла стопку меню и повела коротконогих перекормы-шей с плюшевыми глазами за собой. Три дочки шли первые, а за ними по пятам шагала такая же перекормленная самка-мать. Замыкали шествие два квадрата в пиджаках с проводами за ушами: телохранители скребли окружающий мир подозрительно-настороженными совочками зрачков, стараясь не отставать от центра своей профессиональной вселенной.

Ермаков уже расшаркивался перед семейкой. Даже дышать рядом с их столиком начал как-то по-особенному – богодухновенно. Вооружившись заискивающей улыбочкой, раболепно склонился и впился в свиноматку экзальтированными глазками.

Поразительно, насколько по-разному лакеи ведут себя в зависимости от того, на какой чай рассчитывают… Час назад на бизнес-ланче Ермаков обслуживал двух студентов – надо было видеть его пресно-оскорбленную рожу, а теперь прямо расцвел, аж возбудился, сукин сын…

Громова всегда забавляло это линейное мировосприятие, свойственное закоренелым официантам, которые делят людей на небожителей, стопы коих можно лобызать, и на межпальцевую слякоть, коими следует презрительно, как кошка комом шерсти, отхаркивать – деление производилось исключительно в цифровом эквиваленте: гости, оставляющие барские чаевые, попадали в первую категорию, те же, кто отсчитывал за обслуживание робкие суммы – во вторую. Не могла не забавлять эта официантская привычка давать гостям моральные оценки после их ухода, разделяя на агнцев и козлов. «Какие чудесные люди» – если гость давал очень щедрый чай, «проходимцы, понарожают всякой мрази» – если гости экономили. Щедрого гостя могли заподозрить в тайном подвижничестве и святости, нерушимой порядочности, талантливости, харизматичности и черт его знает еще в чем, но если гость оказывался слишком меркантильным, то становился повинным во всех преступлениях и подлостях человеческой истории, так что деление на «добрых» и «злых» свойственно прежде всего не фольклору или романтикам в розовых очках, но исключительно официантам. Если же наглец, оставивший в прошлом плохой чай, дерзал вернуться в это заведение и – вершина глупости! – садился в зону обиженного когда-то официанта, тут уж и вовсе святых выноси: «Так сожрет» – неумолимо звучала фраза над небрежно поданным блюдом с тайным плевочком.