Другая категория официантов не переносила Марка на дух, потому что возмущалась его явной непрофессиональностью: как-то раз он легкомысленно обозвал закусочную тарелку – «блюдом», а пирожковую тарелку – «блюдечком»
Громов бегло покосился на Дамира и с равнодушием вышел из посудомойки. Художник с каменным лицом прошелся среди столиков, улыбнулся нескольким гостям и обменялся парой любезностей. Завернул в гостевой туалет, намылил руки, поднял взгляд на отражение в зеркале с медной рамой – собственное лицо казалось чужим, изросшимся – будто на секунду оно скомкалось, став не по размеру. В глазах кровоточил болезненный блеск, зрачки широко раскрыты. Марк ополоснулся ледяной водой, смочил лицо и шею. Настороженно посмотрел в свои уставшие глаза с набухшими от капель ресницами, сплюнул в раковину и вернулся в ресторан.
Пока у Громова не было гостей, он разговорился с хостес – эффектной блондиночкой в облегающем платье, которую звали Эльза. В ее обязанности входило грациозно провожать гостей до столиков, сдабривать обаятельной улыбкой, книжицей меню и демонстрировать свои соски, выпирающие сквозь плотную, но очень тонкую ткань платья: Эльза не признавала нижнего белья, должно быть, по религиозным убеждениям, а может, из каких-то иных философских или политических концепций. Стоило Громову подойти, девушка тут же с энтузиазмом пошла шерстить языком: обрушила на голову художника ворох простодушных жалоб, связанных с буксующим периодом ее личной жизни, так как на данный момент она не имела ни единого спонсора. В лучшие времена Эльза каждую неделю спала с тремя толстосумными особями, сейчас же только ностальгически-слезливо вспоминала, как полгода назад с легкой руки расписывала график встреч со своими кормильцами, чтобы последние не узнали о существовании друг друга. В связи с этим девица, собственно, и подалась в профессию хостес – на ловца и зверь бежит, как говорится.
Нужно отдать ей должное: Эльза не являлась стереотипной куклой с атрофированной личностью, наоборот, ее суждения порой отличались остроумием и даже оригинальностью, а чувство юмора – задорной подвижностью и свежестью, кое-чего она смыслила и в настоящем искусстве – Громов очень ценил ее любимых художников Тулуза Лотрека, фон Штука и Эгона Шиле, автопортрет второго они как-то очень живо обсуждали (запечатлевший себя мастурбирующий Шиле у обоих рождал много вопросов и предположений – декадентский эпатаж? Одиночество? Нарциссизм? Или просто мужик подрочил перед зеркалом и решил себя нарисовать?)
Девушка не раз высказывала при Марке достаточно тонкие замечания о фильмах Питера Гринуэя, Кшиштофа Кесльевского, Куросавы, Бергмана, Михаэля Ханеке и Роя Андерссона, не говоря уже о том, что она как-то умудрилась познакомиться с картиной Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом», что совсем не укладывалось в голове Громова, вот и сейчас у нее под рукой лежал «Роман с кокаином», который она читала во время затишья.
По мнению Громова, для выпирающих сквозь платье сосков все это было уж слишком изысканно. Впрочем, здесь сказывалась однозначная породистость этой особы – Эльза была метиской: по отцу – чеченка, по матери – полька. Поэтому, если говорить по справедливости, Эльзу трудно назвать банальной содержанкой, скорее, содержанкой экзотической, если не эксцентрической, так как она разводила ухажеров не только на дорогую одежду или украшения, но и на плату за вторую юридическую вышку, курсы сомелье и испанского языка в институте Сервантеса. Родители развелись, когда ей исполнилось восемнадцать, так что Эльза жила сейчас сама по себе, поддерживая редкий контакт лишь с матерью, уехавшей на свою родину в Краков. В любом случае, вопреки всем вышеупомянутым деталям, она все-таки оставалась тем, что она есть – куртизанкой или, как Марк предпочитал именовать этот тип женщины, «полшлюхи», хоть и не по рождению, но, если угодно, по призванию. Пусть эти «полшлюхи» и отличались серьезностью своих самообразовательных амбиций и недурным вкусом, Эльза все же оставалась Эльзой.
