От Москва-сити, взирающего по сторонам своим благопристойно-зловещим оком, по городу метастазами расползалось всепоглощающее желание: зарабатывать без конца, зарабатывать любыми путями, зарабатывать, зарабатывать, зарабатывать больше, чем можешь потратить… Осиным роем это желание носилось по Москве от торговых центров и модных бутиков к деловым и застекленным гробам, как от улея к улею, металась кишащая мириада и застилающая солнечный свет крылатая требуха.
Громов опустил глаза на неприбранный столик, торопливо собрал грязную посуду и скрылся на мойке, где царило чавканье Дамира, со счастливым смаком доедающего оставленный гостем кусок черной трески с трюфельным соусом. Делая это не торопясь, с подчеркнуто гурманским чувством, он явно кичился своей гастрономической добычей перед завистливо поглядывающими на него коллегами и посудомойщицами. Дамир проводил сыто-любопытствующим взглядом кусок штруделя, оставшегося в тарелке Марка, дождался, когда тот поставит грязную посуду на железный стол, как того требовала неписанная официантская этика, а после, ласково причмокивая, когда убедился, что брезгливый Громов в очередной раз пренебрег объедками гостей, переложил кусок к себе, обеспечив собственному чреву надкушенный десерт.
Боковым зрением Марк почувствовал на себе трусливо-презрительный взгляд, каким обычно смотрят из темных щелей, становясь тем наглее, чем темнее и неприступнее эта щель. Громов знал, что все официанты-любители объедков ресторана ненавидят его за гадливый ужас перед их излюбленным таинством поедания garbage, считая это барской замашкой и легкомысленной претензией бонвивана: так людоед, должно быть, смотрит на вегетарианца. Когда Марк увидел Дамира впервые, тотчас сказал себе мысленно: «Он доедает объедки» – это первое, что пришло в голову художника при виде Дамира – матерого официанта прожженных привычек. Подобный факт стал для Марка открытием: ранее он бы никогда не подумал, что любые повадки и склонности человека настолько отчетливо выпячиваются на его физиономии. Впрочем, доедали объедки почти все официанты, но, видимо, только Дамир делал это по глубочайшему личностному убеждению, так что в его чертах эта нечистоплотная тяга проглядывала особенно сильно: с губ неизменно, почти что зримо свисала призрачная сопля недоеденной пищи, а пыльные глаза дворового пса вызывали желание бросить кусок колбасы.
