Настин голос застал Орловского врасплох, он настолько отстранился от нее, что перестал ее ощущать; на секунду ему показалось, что он остался наедине с собой за закрытой дверью.
– Обеспокоен положением голодающих детей Швейцарии…
Настя даже не улыбнулась.
– Ну я серьезно…
– Я тоже.
– Чем ты занимаешься вообще? – Настя взлохматила его волосы и понюхала: пахло кедровым мылом и облепиховым маслом.
– Я гребаный актер…
Женщина усмехнулась.
– Почему гребаный? Тебе так мало платят?
Арсений хмыкнул.
– Ой, Настюша, если бы все проблемы были в деньгах, знаешь, я бы с удовольствием вернулся в свою студенческую общагу – к тараканам, пересоленной гречке, неизвестности и тому внутреннему простору, от которого у меня ехала крыша…
– Я о тебе не слышала никогда, как об актере, так что неизвестность у нас уже есть… Осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку.
Орловский улыбнулся и сильнее прижал ее к себе.
– Да, осталось найти общагу, тараканов и пересоленную гречку – это ты прекрасно сказала…
Хотелось немного протрезветь – мешанина из рома, глинтвейна и коньяка брала свое. Орловский перешел на крепкий пуэр, чтобы чуть прийти в себя. Потягивал черную жидкость из фарфоровой чашки, ощущал разливающуюся внутри почти табачную горечь.
– Я люблю театр, платят так себе, конечно, но зато квартиру предоставляют… Просто не чувствую, что делаю что-то особенное – зрители приходят, слушают, плачут, смеются, хлопают и уходят – такими же, какими и были… И я не идеализирую. Сразу после спектакля выходишь в фойе, специально, чтобы послушать о чем болтают – уши вянут… Ты тут душу наизнанку три часа выворачивал, а они про вино, домино, ключ на двенадцать и шарфик под цвет браслета.
Настя приобняла Арсения, положила руку ему на плечо:
– Но не все же так – те, кто под сильным впечатлением, часто наоборот, замыкаются и избегают говорить…
Орловский кивнул.
– Отчасти ты права, да, есть такое…
Запыхавшийся Николай с Элей вернулись к столику. Орловский посмотрел на обоих внимательными, немного протрезвевшими от чая глазами. Эля выпила залпом бокал минеральной воды и пошла в сторону туалета, захватив с собой подругу.
– Мальчики, мы скоро вернемся.
Сарафанов сел напротив, раскинулся на диване. Часто дышал и глуповато улыбался. Через пару минут, когда отдышался, допил остатки коньяка и закрыл глаза. Судя по опущенной голове, резко уснул, но почти тут же вздрогнул и разлепил глаза, как новорожденный. Посмотрел на друга, отер свесившуюся на подбородок слюну:
– Муартхня…. э-э-э… Да что с тобой, шкура? Ау? Ты как на собственных поминках сидишь… а где девочки? А где минералочка моя?
Арсений проигнорировал поток вопросов.
Сарафанов зевнул и потер глаза, чуть пришел в себя, помахал рукой перед лицом друга:
– Первый, первый, как слышишь меня, прием? Але, носорог, ты оглох? Ты чего такой похоронный седня все время? Даже когда смеешься, в глазах ритуальная контора… Хватит свой чай бузгать… Лучше бы пригубил еще… маненечко.
Сарафанов поучительно выставил перед собой пьяные, неуклюжие пальцы и показал, что такое «маненечко».
– Арсюша, я как твой друг, просто обязан тебя спасать… на тебя же без слез смотреть нельзя, ты как бедная Лиза в пруду… давай совсем немножечко еще выпей, а то у нас какой-то «Майн Кампф» назрел в воздухе… где радость, я не пойму, где праздник, да что такое, в самом-то деле? Ты мне что-то не договариваешь, барракуда… Прям хоть кричи… И когда ты, наконец, уже запомнишь: шанкра – это сифилис, Шанкара – мыслитель, комментатор Вед и религиозный мистик. Не перепутай, одна буква – не пустяк, Арсюша…
Орловский засмеялся, а Сарафанов не без удовольствия крякнул – порадовался, что смог расшевелить друга…
Эля и Настя вернулись из туалета. Арсению казалось, что подруги сливались теперь в одну женщину, которую он слишком сильно хотел, чтобы продолжать анализировать эту многоликую, колеблющуюся чепуху женских тел…
Через пятнадцать минут попросили счет и расплатились с официантом.
Марк с улыбкой проводил глазами ушедших гостей. Через час ресторан опустел, оживленную суматоху сменили приглушенный свет и бормотание менеджера, стоявшего за кассой. Громов наконец сорвал фартук, скомкал и бросил в угол вонючей раздевалки, увешенной дешевыми джинсами, куртками из кожзаменителя и цветастыми футболками с пятнами на подмышках. Вдоль стен свалены грудой мужские и женские туфли, кроссовки с лохматыми шнурками и сапоги с потными стельками. Тесное помещение. Едкий душок. Брошенный бейдж с именем щелкнул об стену, из кармана упавшего на скамейку фартука вывалились блокнот и нарзанник. Марк потер освободившуюся от узла широкую шею и подобрал ненавистное барахло; когда наклонился, обувной душок стал еще плотнее.
