Сизиф все смотрит-смотрит, как загипнотизированный кролик в глаза удава, вколачивается взглядом в эти горестные полуприкрытые заводики, фабрики, тюрьмы, министерства, церкви, суды, сортиры, рынки, аптеки, парковки, рестораны, салоны – смотрит на эту многоликую обслугу цивилизации, заглядывает в обнаженное чрево пылающей топки финансового парохода: смазанные шестерни, как утробная мякоть огромной белуги обволакивает и кутает, залитая нефтяными соками, сдобренная бензином, как рассолом, а Сизиф все смотрит-смотрит, катится по кольцу, шурупом впивается в сиплые совдеповские грязнульки-десятиэтажки – серые панельные потаскушки на окраинах. Вот промелькнула пара пришибленных, полинялых пятиэтажек: потрепанные, выцветшие стены, тяжелые от голубиного помета подоконники, пыльные окна – было в них что-то кашляющее, по-лагерному обесцвеченное, прокуренное. Сизиф все смотрит-смотрит, как будто боится забыть все эти плоды великих строек – соцзаказы, вольеры, террариумы, аквариумные соты – жилищная матрица, стройные коммуны светлого социалистического будущего.
Спальные каталажки и чешуйчатые скамейки со вдавышами от бычков, с присевшими на уставшие доски хануриками отсылали в небытие – в глубинку страны – туда, где все вне пространства и времени (законсервировано и отпечатано вовеки веков). Кирпичи, провода, застенки, мосты и стальные перекладины проносились в прямоугольнике вагонного окна – рабочие зоны с бетонными ограждениями, массивными трубами и неисчислимая придорожная машинерия: костлявые подъемные краны раздавали воздуху пощечины, размахивая рукавами-коромыслами, а толстяки-экскаваторы нещадно бороздили носом землю, напоминая диких кабанов. Будки, мастерские, жилые вагончики для строителей, кабеля, сложенные в стопки плиты – скомканное и брошенное вдоль рельс барахло города, его нестиранное исподнее, развешенное на бельевых веревках вдоль линии МЦК, вдоль шоссе и рельсовых путей электричек. Пары и выхлопы поднимались над истомленным городом, отравляя воздух – сукровичный, пахучий, кислый.
Вязкая, болотистая столица – тряслась, как желе, вздрагивала, не отпускала. Сизиф покачивался в вагоне и все смотрел в заляпанное окно. Подъезжали.
С противоположной стороны сидели три сноба: громко и с большим самолюбием разговаривали, напоминали про-соляренных бодибилдеров перед зеркалом, их пышные шарфы надменно свисали, как анаконды, а застекленные очками глаза брезгливо скользили по ничем не примечательному лицу и слишком простой, незамысловатой одежде Сизифа. Двигали руками, будто дирижировали оркестром. Сизиф всегда неприятно поеживался, когда встречал тех, кто много читает, не потому что любит читать или ищет знания, а потому что самоутверждается, хочет соответствовать или заткнуть за пояс. До слуха доносилось:
– Вопрос о существовании формального понятия бессмыслен. Потому что ни одно предложение не может ответить на такой вопрос. Логические формы нечисленны…
Подле снобов сидела уставшая женщина с маленькой дочкой: девочка ерзала на материнских коленях, размахивала лохматой куклой, потом резко оборвала ее полет, положила на сиденье и заглянула матери в лицо:
– Мама, я какать хочу!
Вагон дернулся, остановился, подмигнул зеленой кнопочкой. Сизиф нажал цветной кругляш, дверь раскрылась; хотел было выйти, но навстречу пер нервный пешеход, которому приспичило стать пассажиром, – шел напролом, штурмовал вагон, как Ноев ковчег, буйно работал локтями, торопился войти первым так лихо, так самозабвенно, точно от этого зависела его драгоценнейшая жизнь.
Сизиф пропустил нервного толстячка. Шагнул было на платформу, но в последний момент понял, что это не его станция и вернулся обратно в вагон. За толстяком вошел парень, похожий на гопника, пробасил в телефонную трубку во всеуслышание:
– Я те отвечаю, штукарика токо не хватает. После пятнадцатого верну, вот сукой буду… Да она не дает на халяву, не тупи, ты типа не знаешь, первый день живе-о-ошь, ага такой…
– Выражение формального свойства есть черта определенного символа…
