Москва, Адонай! полностью

Тут на станции около «Москва-Сити» вошел статный мужчина лет сорока, достаточно эффектной наружности, широкоплечий и, что называется, с бесенятами в глазах. Мужчина смотрелся сильно подвыпившим, но это его нисколько не портило, даже под хмельком он казался очень ухоженным и пригожим, поэтому был для Лены гораздо более желанным, чем до тошнотворности трезвый и рассудительный Сизиф. Мужчина сразу покорил Лену, но присутствие супруга все портило. Она с ненавистью глянула на Сизифа, потом обласкала взглядом незнакомца, бросила взгляд на сына в коляске, которую не забывала все время легонько покачивать, после чего томно вздохнула и снова посмотрела в свое аквариумное стекло.

Сизиф вперился в розовое, опостылевшие до чертиков ухо отвернувшейся супруги – если бы его кто-то увидел в эту минуту со стороны, то случайному свидетелю могло бы показаться, что Сизиф с трудом сдерживается, чтобы не рвануться и не укусить женщину за ухо – вцепиться в него зубами, как в селедку, и теребить-теребить-теребить: с хрустом почавкивая и мурлыча. Он перевел взгляд на малыша, откинул от его лица плед – никакой сыпи не увидел, просто небольшое раздражение, но решил про себя, что нужно в любом случае купить все необходимое и посоветоваться с врачом. Советам жены никогда не верил, так как слишком хорошо знал, что большую часть информации она черпает на каких-то сомнительных «телячьих», материнских форумах, где все такие умные, что аж страшно. Удивляюсь, как ей там еще никто не посоветовал вскипятить Ванюшу в кастрюле.

Вдруг Лена резко встрепенулась и посмотрела на Сизифа, как будто вспомнила что-то очень важное:

– Какая сейчас будет остановка?

Сизиф снова поднял глаза на жидкокристаллический экран в конце вагона.

– Кутузовская.

– О, сейчас мамуся зайдет, мы с ней договорились… Она тут где-то с подругой встречалась… решила к нам присоединиться, по Ванюше соскучилась уже… сейчас сыпь увидит, распереживается тоже…

Лена достала из сумки телефон и написала маме, в каком они вагоне. Когда поезд остановился, действительно в числе прочих пассажиров в поезд вошла теща Сизифа: похожая на розового поросенка, она ввалилась в двери и начала вертеть головой, рыскать по вагону глазками. Сизиф сжал ягодицы, напряг скулы и кулаки – сам того не ведая, он почему-то всегда группировался подобным образом, если к нему подходила мать его супруги: причем это происходило как-то рефлекторно, а главное, с каким-то зацикленным постоянством. Из года в год присутствие тещи вызывало в Сизифе одни и те же позывы. Замечать за собой данную странность Сизиф начал только недавно, и теперь после каждой встречи с ней давал себе зарок отучиться от этой дурацкой, какой-то слишком уж не мужественной привычки, мысленно делал это, сжигал, как говорится, все мосты, махал шашкой, поэтому считал уже дело решенным, но вот мясистая физиономия тещи снова приближалась, настигала, заглядывала в глаза и обнюхивала, а Сизиф даже не успевал овладевать собой, он снова сжимал ягодицы, напрягал скулы и кулаки.

Матушка его супруги была женщиной настолько же энергичной, насколько и полнотелой. Похожая на большую вскипевшую кастрюлю, она бодро побрякивала головой, словно крышкой, так же вспенивалась и без конца бренчала, пузырилась, плевалась и дребезжала, раскачивая своими крутыми, почти эмалированными (так сильно они блестели) боками. В детстве какие-то жестокие люди – судя по всему, родители – назвали ее слишком уж непривычным для русского слуха ветхозаветным именем «Эбигейль». Особенно странно это имя воспринималось, если учесть приложенное по наследству отчество «Федоровна». Эбигейль Федоровна сильно смахивала на чистокровную кустодиевскую купчиху, такую же пышную и мясистую, такую же румяную и сдобную, вечно упоенную, сытую: она настолько была похожа на кустодиевских дам, что даже чай пила из блюдечка – но мало ей было и этого сходства, у Эбигейль Федоровны, как назло, имелся в хозяйстве даже настоящий самовар (электрочайников она не признавала по религиозным убеждениям); эта вечно взмыленная и распаренная, не то с самовара, не то с водочки туша сильно нервировала Сизифа. В сердцах Сизиф иногда называл свою тещу «толстая сука», «Ебигелевна» или «Эбигайло» с эмоциональным, усиленным ударением на «О». Впрочем, сам Сизиф не понаслышке знал, что значит: непривычное имя – поэтому особенно на «Ебигелевну» не напирал, стараясь из деликатности несколько смягчать произношение и слишком уж не окать.

– Здравствуйте, Эбигейль Федоровна. Мы по вам очень скучали.

– Привет, мамасик.