Володина мама была тихой, хрупкой, очень интеллигентной женщиной. Поскольку ее отец был дипломатом, в детстве она жила за границей и свободно говорила по-немецки. Володин отец окончил ИФЛИ, воевал. Он занимался ранним Марксом, преподавал на одном из факультетов университета. Володе он уделял исключительно много времени, был неизменно внимателен и к его друзьям, в частности, ко мне. Человеком он был острым, резким, склонным к назидательности, но общаться с ним было всегда интересно.
Мы часто виделись с Володей и летом. Дача Гуревичей находилась на станции Отдых, недалеко от Ильинского. Я гонял в Отдых на велосипеде, мы играли в бадминтон, ездили купаться.
Володин день рождения был в августе, и если я находился в это время в Ильинском, а Володю не увозили куда-нибудь к морю, то я в этот день приезжал к нему в Отдых. В отличие от других знакомых мне пап, включая моего собственного, Володин отец не пускал детский праздник на самотек, а специально к нему готовился. Он придумывал какие-то викторины, игры, показывал фокусы. Было весело.
Мы практически никогда не говорили с Володей на еврейскую тему, хотя я знал, что для него она не менее существенна, чем для меня. Помню забавный эпизод, который случился в один из моих приходов в Хлебный. Мы сидели за шахматами, когда к Володиной бабушке пришел с визитом врач. Уходя, он подошел к нам и сказал: «Что это за дети играют здесь в какую-то странную игру? Наверное, это еврейские дети, и игра, наверное, еврейская. Этого мальчика я знаю, он еврейский мальчик, а этого не знаю, но он тоже, наверное, еврейский мальчик», – и дальше в том же духе. С каждым следующим словом я злился и набычивался все больше и больше, не понимая, почему Володя и его родители только посмеиваются. Когда доктор ушел, я стал высказывать возмущение его безобразной антисемитской выходкой, но мою филиппику прервал общий хохот. Это был известный в Москве доктор Баренблат.
Володя всегда удивлял меня своей целеустремленностью, которая распространялась не только на добывание знаний. Лет в двенадцать он стал усиленно тренироваться с гантелями и эспандером и буквально за полгода достиг впечатляющих результатов. Помню, как он стоит перед зеркалом платяного шкафа у себя в Хлебном, демонстрируя мне свои бицепсы.
У меня с Володей была разница в год, а в детстве это совсем не мало. Когда мы познакомились, я сразу воспринял его как старшего, причем не только по возрасту. И это ощущение долго не стиралось.
В пионерских лагерях я был два раза. Первый раз я поехал туда летом после первого класса. Этот лагерь был от издательства, где тогда работала мама. Он находился в красивейшем месте на речке Рузе. Вокруг были густые леса, все изрытые окопами. Мы постоянно находили гильзы, куски пулеметной ленты, ржавые каски: во время войны там шли тяжелые бои, а война закончилась сравнительно недавно – всего пятнадцать лет назад. Ночью в лесу были видны ярко фосфоресцирующие холодным зеленым светом гнилые пни, я таких больше никогда не видел.
Я был в младшем отряде. В середине смены проходил общелагерный карнавал, я собрал нескольких мальчиков и предложил нарядиться пиратами: у нас были повязки на одном глазу, черный флаг с черепом и костями, и я научил всех хором орать: «Десять человек на сундук мертвеца, / Йо-хо-хо и бутылка рому». Успех был полный, я стал популярен.
На экранах только что появился фильм «Человек-амфибия», и весь лагерь распевал песню из этого фильма: «Нам бы, нам бы, нам бы / Всем на дно, / Там под океаном / Пить вино…» и так далее. Это был, как я сейчас понимаю, первый советский фильм, который пытался хоть как-то показать западную жизнь. Именно этим он покорял зрителей, получавших сведения о капиталистических странах из газет или карикатур в журнале «Крокодил». С танцплощадки лагеря, где вечером танцевали старшие отряды, доносились песни про любовь: «Я ждала и верила / Сердцу вопреки – / Мы с тобой два берега / У одной реки», – слушая которые я испытывал приятное томление.
Вещи в пионерлагере запирали в камере хранения, чтобы избежать воровства. Допускали туда только в определенные часы, как правило, к вечеру. Как и у других детей, у меня был фибровый чемодан с моим именем и фамилией на внутренней стороне крышки. Среди прочих вещей в чемоданах хранилась зубная паста, которой пропахли не только чемоданы, но и всё помещение. С того времени запах зубной пасты неизменно вызывает у меня воспоминание об одиночестве в летних сумерках.
В один из родительских дней навестить меня в лагерь приехали мама и папа. К тому моменту, как они приехали, я уже потерял надежду их увидеть. К другим детям родители приехали с раннего утра, а некоторые уже успели уехать – часы посещений кончались. Мои проснулись, как всегда в выходные, очень поздно, пропустив все поезда и автобусы. Тогда они уговорили какого-то частника на «москвиче» довезти их до лагеря, там подождать, а потом отвезти обратно.
