Он получает свои двадцать два рубля в прихожей и, оставив Лене Ярмолинской пять экземпляров нового сборника, убегает. Народ, предполагавший за свой рубль еще и поговорить с поэтом, разочарован. Ну да пусть их. У метро «Белорусская» поэта должен ждать Ворошилов. И если не опоздал, ждет уже с полчаса. Бля!
Ворошилов в коротком, по яйца, как он сам выражается, плаще стоит под аркой у входа на вокзал. Рука его что-то придерживает в кармане плаща. По всей вероятности, бутылку. Еще сибирский Модильяни имеет привычку носить в карманах плаща яйца. «Яйцами хорошо закусывать, Лимоныч, — объясняет он, — белок в чистом виде!» Белок в чистом виде не единожды раскалывался у Игоря в карманах и пятнами нечисто засох на когда-то слабо-зеленом плаще навсегда.
— Ты что, Лимоныч, спятил? Я тебя полчаса уже жду. Ты думаешь, если ты фиктивно женился, то можно на друзей положить?
— Игорёк, чучело, извини! Я же спектакль давал, концертировал.
— Пошли скорее, артист, пока доберемся до ебаной «Профсоюзной», они уже все бутерброды с известью сожрут. У тебя пятаки есть?
— И не только пятаки. Получил за выступление двадцать с лишним карбованцев. С гонорарами «Битлз» мне, конечно, не сравниться, но могу тебя покормить. Хочешь захавать чего-нибудь на вокзале?
— Нет уж, поехали к Льну. Хочешь вот глотануть, у меня «Старки» грамм двести в кармане осталось?
— Прямо в кармане? «Старка» с яйцами?
— Ну, в бутылке, я имею в виду…
— Нет. «Старку» не хочу. Полегче бы чего-нибудь выпил.
— Сдавать ты что-то стал в последнее время. Стареешь, Лимоныч…
— Ты что, охуел, Игорёк? Как можно в двадцать шесть лет стареть?
— Простой жлоб, Лимоныч, стареет уже после двадцати. Наш брат, творческий человек, — много позже, мы покрепче жлобов будем. Вообще-то возраст зависит от воображения.
Они спускаются в монументальную пещеру-дворец станции «Белорусская». Садятся в самый конец вагона кольцевой линии. Игорь достает, оглядевшись на нескольких пассажиров, заткнутую затычкой, свернутой из газеты, бутылку.
— Не передумал, Вениаминыч?
— Допей ты ее, проклятую, и успокойся.
— И то верно. — Ворошилов вытряхивает в горло бурую жидкость и вынимает из кармана плаща небольшую книгу в синем переплете. Кладет книгу на сиденье. Засовывает пустую бутылку в карман. Открывает книгу. — Новый Завет изучаю, Лимоныч. Читал?
— Перелистывал.
— Ну и как?
— Суховато. Екклезиаст, однако, хороший. И Песня Песней.
— Екклезиаст и Песня из Ветхого Завета, неграмотный! В Новом — Евангелия и Послания с Деяниями. Ты заметил, Лимоныч, что Евангелия все, в сущности, есть списки встреч Христа с апостолами и врагами? Слушай: «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море: ибо они были рыболовы… И они, тотчас оставивши сети, последовали за Ним».
После этого, Лимоныч, уже через три слова — опять встреча!
«Оттуда идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Заведеева и Иоанна, брата его, в лодке, с Заведеем, отцом их, починивающих сети свои, и призвал их…»
Понимаешь, Лимоныч, жизнь Иисуса — как бы модель и нашей жизни всех, и наша жизнь состоит из встреч. Ты встретил Володьку Алейникова. Гробман познакомил тебя с Таликом Стесиным. Стесин познакомил тебя со мной…
— Но не близ моря Галилейского, а в пивной на проспекте Мира, под вывеской «Пейте вместо водки пиво, вы поправитесь на диво!».
— Декорации эпохи не важны, Лимоныч. Важна суть происходящего. А суть и тогда, в самом начале христианской эры, и сейчас та же: встречи между людьми создают историю, и они и есть события. Вот гляди, открываю наугад, будет встреча! — Ворошилов ткнул палец меж страниц. Заглянув в книгу, просиял: — «Тогда приходят к Иисусу Иерусалимские книжники и фарисеи и говорят…» Видишь, Лимоныч!
— Могу себе представить эту компанию. По всей вероятности, они выглядели как толпа собирающаяся по воскресеньям на проезде Художественного театра. «Книжники…» Сами себя они называют «книголюбы»… Представь себе, Игорёк, эти типажи… От толстых крестьянских рож, эти спекулируют книгами, как спекулировали бы картошкой, до рафинированных потомственных интеллигентов в пенсне а-ля Чехов… А впереди, Игорёк, чокнутый раввин, старикашка, Алки Зайцевой приятель и Володи Максимова, как его? Мозэс? Я забыл…
— Старикан хороший, трогательный раввин. Ты зря его… Он в эту компанию, в фарисеи, не вписывается. Он мне рубль дал. Алка куче людей встречу назначила у метро «Кировская». Я стою, Лимоныч, зуб на зуб не попадает, трясет всего. Вдруг меня за рукав дергают. Смотрю вниз — старикашка в шляпке, совсем к черту промокшей, поля вниз висят, рубль мне в руку сует. «Пойдите, художник, вам нужен стакан портвейна…» Ты знаешь, я прослезился даже. У него, Алка мне говорила, пенсия 35 рублей в месяц.
— Но рубль ты, конечно, взял?
— Взял, Лимоныч, каюсь. Пытался после отдать ему рубль. Не берет, ни в какую. «Вы, художник, отдайте рубль нуждающемуся больше, чем вы…»
— И ты такого человека до сих пор не нашел? Володьке бы Яковлеву отдал. Яковлев — божий человек.
