— Володька в семье живет. Его мамаша кормит и обеспечивает, хотя и денежки за картинки его прикарманивают, если ему верить. Но, с другой стороны, если Володьке деньги в руки дать, он накупит красок и шоколаду, он как ребенок…
— Есть один более нуждающийся, чем ты, — Мышков, Васьки Ситникова ученик. Зеленого цвета человек от голода. Приехал в Москву из украинской деревни учиться рисовать.
— Пусть ему Васька рубли дает…
Открывает им сам Ринго Старр. Он в темных очках, хотя московское небо и темнеет. И горит уже в прихожей свет. В руках Слава Ринго бережно сжимает сиамскую кошку, боится, чтоб не убежала. Всякий раз приходя к другу, Эд с неудовольствием вспоминает о буржуазности московской богемы. Его суровый кодекс, сложившийся из различных влияний (среди них гробмановская скрижальная заповедь «Рубль в день» — фундаментальный завет), однако лучше всего выражается формулой трех П. Авторство принадлежит Игорю Холину. «Жить следует без трех П, — говорит Холин. — Без привычек, привязанностей и предрассудков. А они кошечек разводят!»
— Долго ехали, товарищи джентльмены-единомышленники. Мы уже без вас начали и, продвинувшись во вторую половину празднества, подвигаемся к завершению. Вонзайтесь, однако, в недра.
— Поздравляю тебя, Слава, с нашим вступлением в твою квартиру. Вижу жену мою, Анну Моисеевну…
— Если ты будешь и впредь являться на три часа позже условленного времени, Эд, очень скоро ты лишишься жены твоей, Анны Моисеевны.
Сердитая, платье черного бархата в области живота потерто, Анна с бокалом желто-ядовитой жидкости переступает с каблука на каблук. Из-за ее обширного бедра выглядывает сын Льна — Женька, готовый к отбытию к соседям. За плечом ее колышутся в глубине большой комнаты лица, шеи и пиджаки лёновских гостей.
Дымчато-голубая, появляется из кухни Славина жена — Лия. Таких женщин можно встретить в министерствах, во главе правительств, самое распространенное занятие такого типа женщин — быть директрисой школы. В нормальной жизни Лия кандидат наук, кажется, той же геофизики, что и Слава. И вот такая женщина, спокойная, уравновешенная, в голубом консервативном платье, покрывающем колени, в консервативных туфлях на тупом каблуке, с прической, на все локоны которой нужно затратить пару часов, вынуждена выдерживать регулярные набеги на квартиру оголтелых разночинцев, декадентов, хулиганов и алкоголиков. Лия приветствует пришедших великолепной улыбкой хозяйки дома.
— Эдуард, Игорь, проходите пожалуйста!
— Поздравляем.
— Спасибо…
— А где подарки! Где цветы?! — вскричала бы другая женщина. Но Лия лишь ровно улыбается. Такую даму и во дворец английской королевы пригласить не стыдно на прием. Она не ошибется. А родилась в деревне, как и Славка! Он, кажется, во Владимирской области, а она в какой? В Рязанской?
Первый, кого они видят, войдя в самую большую клетку жилища геофизика, — сползши на стуле, вытянув ноги и запрокинув голову, Губанов покрыл лицо листом ветчины и прогрызает в нем дыру, как крыса. Без помощи рук.
— Привет, Лёня, привет, ребята! — Ворошилов усаживается на придвинутый хозяйкой стул.
«На хуя этот подобострастный порядок слов в предложении, — думает наш герой с неудовольствием. — Привет, Лёня, а потом уже ребята. Лёнька, получается, признан больше, чем все ребята вместе: Пахомов, и Сергиенко, и Величанский, и даже плюс новый человек — Веничка Ерофеев, прозаик, работяга. Лён откопал его где-то у пивной. Ерофеев похож на советского кинорежиссера Довженко и еще на приличного комсомольского секретаря. Седые волосы, рост…»
— Привет всем! — говорит Эд.
— Привет, жмурики! — Лёнька сбрасывает прогрызенный кусок на пол. Физиономия его блестит от ветчинного помазания. К ветчине тотчас подбегает сиамская кошка, но, обнюхав кусок, презрительно отталкивает его согнутой в суставе лапкой.
— Лимоновки, Лимонов? — Слава со штофом цветного стекла подошел и ждет. Слава коллекционирует старые штофы и бутылки. Или это Лия их коллекционирует?
— Но нет, не откажусь. Все те же ингредиенты, медицинский спирт на корках?
— Другого не держим.
— Эд, думай о том, что ты делаешь… Опять напьешься… — Анна Моисеевна, как видно, раздраженная его равнодушием, пробует выпустить когти.
«Смолчим, — думает он. — Смолчим и выпьем. Я устал в конце концов, делая двадцать семь рублей. Двадцать два за концерт у Ярмолинской и пятерку взял у девушки Светланы — аванс. Я для семьи старался. Я заслуживаю отдых. Мои полбокала лимоновки». Он глотает жгучую жидкость.
— Эд! Ты же мне обещал! Или хотя бы отдай мне деньги? Ты заработал деньги?
— А вы подеритесь, супруги, а? Она его одолеет, разве нет, а, Сашка? — Губанов толкает локтем сидящего рядом Величанского. — Весом возьмет…
— Ань, отъебись, а… — говорит Эд тихо. — За собой следи. А я не ребенок, — однако вынимает из кармана слипшиеся бумажки. — На! Возьми и успокойся!
