— Витя, бери что дают! — сказал он. — Рокфор такой зеленый и должен быть, это такой сорт сыра. Я забыл тебя предупредить, думал, ты уже пробовал рокфор.
— Но ты посмотри, Эд, какой кусок она мне дает, он не только зеленый, этот сыр, но и гнилой. Ты уверен, что он такой и должен быть?
— Ты что, сынок, рокфора никогда не едал? — Чудовищно толстая продавщица в белом колпаке презрительно смотрела на Витьку. — Вы видели такое? — обратилась она к очереди.
Народ заволновался, обсуждая проблему. Кое-кто хохотал, радуясь происшедшему, иные же, напротив, были раздражены задержкой.
— Извините нас, пожалуйста, мой друг приехал из провинции… — пробормотал Эд, схватил сыр и, пятясь, стал отступать, таща за собой Гонтарева.
— Ты уверен, Эд? — бурчал Гонтарев, отходя от прилавка. — Мы не отравимся?
Так вот принимай людей из прошлого, а они позорят тебя перед столичным народом. Эду всегда хотелось быть независимым, он даже, заблудившись, не спрашивал у прохожих дорогу, ему везде хотелось быть местным, по меньшей мере выглядеть местным…
— Не отравимся, Витя! — зло заключил поэт, и они пошагали в Уланский.
Расстояние между Эдом и его харьковским прошлым все увеличивается. Эд может судить об этом по различным признакам. Так, например, явился в Москву с визитом Владик Семернин, и Эд повел его к нескольким наиболее ценимым им художникам. Старинное басенное выражение «Не мечите бисер перед свиньями» оказалось грубым, но верным. Каких трудов ему стоило добиться того, чтобы их принял Кабаков, тогда еще не очень близкий Эду! Кабаков их принял, показал работы, долго и дружелюбно объяснял Семернину, его жене и их приятелю свои художественные теории. Харьковчане слушали, кивали и улыбались. Но когда они, покинув мастерскую, спускались по черной лестнице, свет был далеко не на каждой площадке, воняло котами, профессорский сын Владик вдруг сказал пренебрежительно, что в Харькове найдется десяток таких художников, как Кабаков. Что москвичи лишь более наглые, они на виду, их посещают иностранцы, в этом их неоспоримые преимущества перед харьковскими гениями, но вообще-то Харьков богат талантами, и еще неизвестно, где их больше. «У Кабакова все идет от ума!» — закончил Семернин высокомерно, как будто «от ума» — это оскорбительно.
Эд заспорил с харьковчанами, но сломить их железобетонный харьковский патриотизм ему не удалось. «Наш Юра Кучуков не хуже!» — сказал Семернин. Когда Эд раздраженно заметил, что даже методологически неверно ставить на одну доску постэкспрессионистские произведения Кучукова с близкими к поп-арту концептуальными работами Кабакова, ему заткнули рот ура-патриотическим харьковским лозунгом.
Именно тогда Эд впервые понял, что, выходя из одного этапа жизни в другой, следует безжалостно оставлять группу еще вчера близких тебе единомышленников. Людям из прошлого невозможно объяснить настоящее. Не стоит и пытаться. Большинство людей не развивается, не переходит из группы в группу, но застревает в той группе, в которую их поместило рождение. Так же как деду Серёже — напарнику, с которым он работал в литейном цехе, — невозможно было объяснить ни стихов Мотрича, ни картин Кучукова, так и Владику Семернину недоступны были художественные открытия москвичей. Эду же самому они казались очевидными. Он навеки сложил с себя обязанности просветителя. И больше не водил харьковчан на экскурсии в мастерские московских художников. Баста! Разбирайтесь сами, товарищи! Сердобольный и куда более сентиментальный Бах продолжал заниматься ликвидацией харьковской безграмотности, и его сердобольность сдерживалась лишь суровой Ирочкой. Она была рождена столичной штучкой, и так же, как и Эд, в этом они были похожи, отказывалась от харьковского родства. Бах и Анна Моисеевна были добрее Ирочки и Лимонова, может быть, по причине национальной принадлежности? Армяне и иудеи — не сентиментальнее ли они славян, гордо-жестоких великороссов?..
Кинотеатр «Уран» мазнул его по глазам антикварной тушей. Что-то ему нравится в этом кинотеатре. Сумеречность? Чешское пиво в буфете? Бутерброды с кружкáми колбасы? Так получалось, что он всегда приходил в «Уран» один, без Анны. Странным образом он не вспомнил ни единого фильма, просмотренного в кинотеатре. Получалось, что он ходит в «Уран» ради него самого. Может быть, чтобы вдохнуть старую приятную сырость театра, послушать скрип полов…
(Через годы, в Риме, он каждое утро будет проделывать путь до собора Святого Петра не ради Бога с Ближнего Востока, но ради собора. Не ради его туристических красот, но дабы побыть в утренней пустоте его, поглядеть на красный лучик фотоэлемента перед Пьетой Микеланджело, только что склеенной.)
Честолюбцы покоряют столицы, как диких зверей, приучая их к себе постепенно. Сколько знакомых и друзей следует заиметь в столице, чтобы считать ее своей? Сколько улиц нужно знать, какое количество историй, случившихся с тобой в городе, иметь в памяти, чтобы сказать: «Этот город — мой!»?
— Я, может быть, более москвич, чем большинство москвичей! — сказал как-то Эд Анне.
