— Васькин брат — известный дипломат. Они не общаются много лет. Что-то произошло, раз он к Ваське вдруг заявился. Ты заметил, как Васька разнервничался? — Андрюшка сунул самую большую кисть за голенище сапога.
— Трудно понять, где кончается его грубость и начинается нервность.
— Василий Яковлевич — умница. Грубость — часть его образа юродивого. Ты заметил, что он играет русского юродивого? То есть режет правду-матку, всех злит и высмеивает. Тебя он тоже хотел разозлить. Не успел.
— Ну на меня где сядешь, там и слезешь. Со мной работать трудно.
— Васька специалист по жиловыниманию. Сумел бы. Он иногда зимой вываливает в полушубке на голое тело и босиком на Дзержинского. Пробежит по сугробам, шухеру наведет на народ — и домой. Ему от такой пробежки ничего, и насморка не заработает, здоровье у него казачье. Он называет это упражнение «народец попугать».
— Ну и типчик. Мне Сапгир рассказывал, что Ситников пришел как-то на прием к Брусиловскому и был разозлен тем, что Толя выставил гостям микроскопические бутербродики. Васька вышел в кухню, открыл холодильник, обнаружил там килограмм вырезки, взял мясо, вынес к гостям и говорит: «Вот я тут мяса принес! Я уж было забыл о нем… Зажарь а, Галька? Толя, прикажь жене, чтоб зажарила. Ваши бутербродики шамать — чахотку только наживать». У Толи как всегда несколько иностранцев сидели, девушки красивые. Пришлось, скрипя зубами, мясо жарить. Сам Васька, однако, по-моему, щедростью не отличается.
— Да, курицу свою старый всегда жрет за занавеской, никогда не предложит, — признал ученик. — Мне-то еще что, я, скажем, более или менее сыт, а каково Мышкову? Он серьезно обсуждает с «магом», можно ли есть тараканов. Теоретически они уже договорились до того, что можно. Дескать, жрут же негры в своей Африке термитов.
— Васька жаден, как нормальный крестьянин. А «маг» — это кто?
— Бритоголовый. Егоров. Его называют еще и «софистом». Вместе с Мышковым они ведут нескончаемые дискуссии, выбирая всегда темы наиболее незначительные, вроде той, из-за которой разгорелась война в Лилипутии: с какого конца следует разбивать яйцо. Бритоголовый жил в доморощенной буддистской коммуне в Средней Азии. С тех пор он бреет голову и строит из себя большого мудреца. Меня он презирает, как представителя привилегированного класса — сына докторши, живущей за границей. Если Бухарест — это заграница…
— Да, Андрюха, московские шизы за пояс харьковских заткнут!
— Не забывай, что большинство этих оригиналов в Москву, как и ты, из провинции прибыли, как в столицу нашей Родины. Так что они национального масштаба шизы, всесоветские элементы. Столица нечисть притягивает. Им здесь мокрее и вольготнее. В московских миллионах жителей легче спрятаться, чем в провинциальном городе. Ты мне рассказывал, что даже в таком городе, как Харьков, с миллионным населением, все друг друга знают.
— Ну, я не имел в виду, что каждый житель знает каждого жителя. Имеется в виду, что существует активное ядро населения, и оно доступно обозрению…
Они вышли с площади Дзержинского на проспект Маркса.
— Вот, товарищ Лимонов, обратите внимание на дом номер два, на освещенные окна третьего этажа. Кабинет товарища председателя Комитета государственной безопасности, как видите, ярко освещен. Наиболее активное ядро советского населения работает несмотря на то, что уже одиннадцатый час.
— А что помещалось в этом здании до революции, а, Андрюш?
— Если я не ошибаюсь, Всероссийская страховая компания.
— Сколько же тогда было страховых компаний. Кабаковская мастерская в бывшем здании страхового общества находится…
— Ценили свою жизнь до революции, наверное… Смотри-ка, Лимонов, от асфальта пар поднимается. Говорят, Лубянка вниз на шесть этажей уходит. Так что тротуар вокруг не замерзает никогда.
— Обыватель сочиняет истории, чтоб себе нервы щекотать… Ему приятнее жить в окружении романтических мифов, чем в ежедневной скучной реальности. Мне отец когда-то говорил, что в подвальном этаже у них столовые для сотрудников. Хорошие и дешевые столовые. Оттого и пар. Ты хотел бы в кагэбэ работать, Андрюха? Я не имею в виду стукачество, что, разумеется, последнее дело, но за границей, скажем, шпионом?
— Нет, ну их на хуй. Меня мамочка соблазняла институтом международных отношений, но меня еле на фельдшерскую школу хватило. Да и опасно. При каждой смене погоды в государстве им же больше всех и достается. Даже людей с третьего этажа не щадят. Ежова шлепнули, Ягоду шлепнули, Абакумова шлепнули, Берию — уж я не говорю…
— А я бы в заграничный отдел пошел. Если бы только не нужно было жопой вилять много лет до того, как к действиям перейти, если б без проверок мудацких, без заискивания перед начальством…
— Поздно уже. Ты уже гнилой, хэ-хэ! — Андрюшка так прохэкал, что не оставалось сомнений: он увел «хэ-хэ» у учителя Васьки. — Нужно быть патриотом. Ты же заражен тлетворным влиянием искусства. Несоветский ты человек. Ни в одной организации не состоял. Ты ведь даже в пионерлагере не был… Вот и получился несоветским…
— Хуйня. Я считаю, что я патриот. И стихи мои очень русские.
