Несколько молодых летчиков и штурманов сгрудились около «штатного» эскадрильского острослова — флагманского радиста Миши Третьякова, знавшего несчетное число неизвестно откуда появляющихся анекдотов, побасенок и историй, преимущественно, так сказать, авиационного и нашего, полкового, содержания, рассказывавшего их с серьезным и невозмутимым видом, всегда вызывая оживление и смех среди слушавших его, что, между прочим, совсем неплохо: смех, он благотворно действует и на нервную систему, и на настроение человека.
Вот и сейчас взрывы смеха раздавались из того угла комнаты, где поместился и «травил баланду» Миша.
— …А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»? — спрашивал он заинтересованных слушателей. Тогда, и длительное время после окончания войны, самые уморительные и до нелепости неправдоподобные истории, реплики и анекдоты приписывались, по какой-то загадочной игре случая, армянскому радио, не имеющему ко всему смешному и уморительному никакого отношения.
— А вот кто из вас ответит на загадку «армянского радио»: что это такое — вокруг меха, а в середине медикаменты? — Миша вопросительно посмотрел на окружающих.
На такого рода вопросы обычно мог ответить лишь сам спрашивающий, что, выждав небольшую паузу, и сделал Миша, ибо несуразный вопрос требовал и несуразного ответа, которого никто, кроме него, не знал и не мог знать.
— Это — Коля Семенов в своих собачьих унтах бегает вокруг избы-аптеки, взаимности аптекарши добивается.
Коля Семенов, находящийся тут же, среди Мишиных слушателей, голубоглазый, со светлыми вьющимися, как у девочки, полосами, один из самых молодых наших летчиков, опустив глаза, смущенно заулыбался: не очень-то приятно в окружении товарищей про себя самого анекдот, даже если он дружески-иронический, слушать, где ты не в самом лучшем, в потешном облике представлен…
А ведь такое и правда было.
Одно время наша эскадрилья размещалась в небольшой, притулившейся около полевого аэродрома деревеньке. Проживали мы по нескольку человек в чудом сохранившихся после изгнания гитлеровцев избах, хозяйки которых — большинство мужского населения было в армии — очень тепло и доброжелательно к нам относились. Пожилые и старые, наверное, видели в нас своих сынков и внуков, молодые — братьев, женихов, мужей. В их доброжелательности сквозила затаенная подлинно женская грусть: такие они — мы, значит, — все молодые, красивые, где-то по ним матери, бабки, сестры, невесты, как и мы, грешные, по своим, скучают. Им бы невест искать, своими семьями обзаводиться, а вместо этого воевать приходится. Кто до конца войны из них доживет — бог знает… Может, и наши где-то вот так, как они…
Так вот, одна из избушек деревни была занята под небольшую гарнизонную аптеку. В ней же одну теплую комнатку, в которую выходила широкой стороной огромная сельская печь, занимала молоденькая, симпатичная — молоденькие все симпатичные — медицинская сестра, она же заведующая аптекой.
И он, наш Коля, вдруг почувствовал непреодолимое влечение к хорошенькой медсестре или, как мы ее про себя называли, «сестре-мед».
Однако все его попытки добиться взаимности желанного результата не давали. Улыбки — да, были. Лукавые и кажущиеся многообещающими взгляды — их тоже источали ее прелестные голубые глазки: известно — девичье кокетство! Танцевать — как и с другими — пожалуйста. Даже проводы до избушки-аптеки. До порога. А дальше — взмах маленькой изящной ручки и — закрытая изнутри дверь. Все.
Коля решил предпринять кавалерийский наскок — навестить предмет своего обожания поздно вечером, внезапно, а ведь в полумраке избы-аптеки можно будет обо всем «договориться». И причина для начала найдется: голова болит, лекарство понадобилось, даже по долгу милосердия и сострадания к «заболевшему» заветная дверь должна будет открыться…
Но когда поздним вечером Коля приступил к выполнению своей тщательно продуманной «акции», которой, казалось бы, успех гарантирован, то, несмотря на его страдальческие интонации в голосе, умолявшем красивую аптекаршу смилостивиться, впустить его, «больного», в аптеку, или, по крайней мере, открыть дверь избушки, успокоить «болящего» чем-нибудь исцеляющим, болеутоляющим — дверь не открывалась; даже свет в избушке сразу же погас, как только Колин голос был услышан, а его приплюснутый к оконному стеклу взволнованно-вопросительный лик увиден «бессердечной» девушкой. Как ни ходил Коля от двери то к одному, то к другому окошку избушки, как ни стучался и ни взывал отнестись к нему «по-человечески», — ответом ему были темнота и молчание…
Наутро вокруг избушки-аптеки можно было увидеть глубокую узкую дорожку, протоптанную Колиными меховыми унтами: вечер-то был морозный.
…Обо всем этом и поведало, под громкий смех слушавших, «армянское радио» Миши Третьякова.