Иван, с трудом осознавая сложившуюся ситуацию — по приборам-то все в порядке, а правую плоскость за двигателем ему совсем не видно: сидит-то он впереди и бронеспинка мешает — вводит самолет в малый левый крен и, одновременно, плавно отводя сектор газа на себя, выключает правый двигатель. Говорит озабоченно:
— Пошли на вынужденную, давай курс на запасной…
Лучший вариант-запасной аэродром Лабиау. Рассчитываю и даю Ивану курс на него. Вернее, — слов, кажется, недостаточно — показываю значение курса острием штурманского карандаша на индикаторе компаса. Иван молча кивает головой: понятно. Смотрю вправо: лопасти винта двигателя по инерции еще продолжают вращаться, бензиновая пелена несколько уменьшилась в размерах — наверное, бензин в баках правой плоскости кончается, да и боковым потоком воздуха ее относит от хвоста самолета вправо, мы же в левом развороте…
Зуммером вызываю заднюю кабину:
— Как там у вас?
— Вроде лучше, перестало заливать, — уже спокойно отвечает Леша, — куда идем?
— На вынужденную, в Лабиау…
На одном левом двигателе… Все-таки еще раз хочется сказать: хорошую машину сделал Туполев. Выполняя плавные развороты влево, в сторону «здорового» двигателя, мы доводим «пятерку» до запасного аэродрома. Заходим на посадку. Сначала выходим в горизонтальном, с небольшим левым креном, полете на посадочный курс. Затем, теряя скорость и высоту, выпускаем щитки и шасси, постепенно убирая крен и обороты единственного двигателя, приземляемся у «Т» на почти высохшее летное поле аэродрома Лабиау.
Мы усталые, вспотевшие — сказывалось напряжение последних минут полета — медленно вылезли из кабины на правую плоскость. Постояли, ошеломленные окружившей нас тишиной и спокойствием, по-весеннему теплым воздухом, ярким солнцем. Война здесь давала о себе знать лишь приглушенными расстоянием отзвуками далекой артиллерийской канонады, доносившейся со стороны Кенигсберга, редкими колоннами бомбардировщиков в небесной выси, да стайками штурмовиков Ил-2, в сопровождении «Яковлевых» и «Лавочкиных», бреющим полетом проносившихся над нашими головами. Ну и несколькими боевыми самолетами, совершившими, как и наша «пятерка», вынужденную посадку, напоминала о себе война.
Но после «воздействия» на наши уши в течение более чем двухчасового полета оглушительного рева мощных двигателей «пятерки» все звуки, которые улавливал наш притупившийся слух, казались нам райской музыкой.
По плоскости мы, как с горки, соскользнули на землю, где, внимательно оглядывая нас — все ли в порядке, уже находились взволнованные пережитым «хозяева» второй кабины. Все вместе, «кучей», подошли мы к правому двигателю. Поглядели, пощупали пробоину. Молча. Каждый из четверых. И тут, наконец, мы смогли позволить себе обдумать, взвесить то, что только что было, и даже удивиться: как это нам удалось выбраться невредимыми из той злополучной воздушной кутерьмы, которая творилась над Розенбергом.
Вот когда нам в самом деле стало страшно. У меня, например, шумело в голове, неестественно вздрагивали руки, в ногах была непонятная, противная слабость. Не лучшим образом выглядели и Иван, и Леша, и Паша Еропов. Наверное, это объяснимо. Ведь за неполные полчаса столько увидеть, столько пережить, каким-то необъяснимым чудом избежать собственной гибели: зловещая рваная пробоина, диаметром двенадцать — пятнадцать сантиметров находилась на расстоянии пяти-шести сантиметров от внешнего выхлопного патрубка двигателя; разорвись снаряд при попадании в самолет, его бы вместе с нами разнесло на мелкие кусочки; не выключи мы своевременно двигатель — бензин мог бы попасть на раскаленный патрубок и нашу «пятерку» ждала бы участь первушинского самолета, а нас — участь его экипажа.
Из такого «шокового» состояния нас вывело появление на посадочном курсе Ту-2 нашего полка. Нашего потому, что красных коков двигателей, килей, красно-белой молнии по фюзеляжу и крупно выведенного слова «МОСКВА» — таких заметных отличительных признаков не было, кроме как у самолетов нашего полка, ни у каких других.
В ходе приземления самолета мы разобрали его номер. Это была «семерка» Коли Зинакова. Что-то неладное или с самолетом, или с экипажем произошло, раз Коля на запасной аэродром приземляется. Просто так на вынужденную посадку никто не идет.
«Семерка» подрулила к нам, ее экипаж увидел «своих» — нас, значит. Коля выключил двигатели. Весь его, вылезший из своих кабин, экипаж, проявил живой интерес к тому, что стряслось с нами — очевидно, слишком «подозрительно» мы выглядели. Подошли к «пятерке». Каждый, как и только что мы, внимательно осмотрел пробоину. Иван Пермяков, Колин штурман, и на просвет посмотрел: видно ли снизу через пробоину небо? Оказалось — видно. Мнение всех высказал Зинаков:
— Повезло вам, хлопцы, здорово повезло, — посмотрел на нашего Ивана. — Под счастливой ты, Иван, звездой родился. По всем законам физики должны вы были сгореть. А у нас, — он махнул рукой в сторону «семерки», — что-то давление масла ниже нормы опустилось на правом двигателе. Вот остынет немного — надо будет проверить.