Такому горестному финалу этого боевого вылета способствовала низкая — до 800 метров — облачность, сплошь покрывшая небо в районе цели, отчего наши эскадрильи вынуждены были идти на цель на высоте около 700 метров и, естественно, являлись удобной мишенью для зенитной артиллерии гитлеровцев, чем последние в полной мере и воспользовались. А когда пораженные зенитками, охваченные огнем, рушились на орловскую землю наши самолеты и боевой порядок эскадрилий прямо-таки на глазах разваливался — многие избежавшие поражение от зенитных снарядов бомбардировщики стали легкой добычей «мессеров».
«В тот день, — пишет Гена, — вернулся на свой аэродром и экипаж Семена Яковлева…»
И я там, в этом экипаже, был. И я в том грозном орловском небе летал. И мы вернулись все побитые, как говорится — «нос в крови». Но все-таки сделали нужное дело. Мы внесли какой-то вклад в дело разгрома фашистов под Орлом.
Да… А время идет. И война продолжается. И мы продолжаем воевать. Фрицев бомбить. Но — уже ночью. Одиночными самолетами. По целям, расположенным в Приднепровье. Вон куда наши фашистов сдвинули — аж к самому Днепру.
И вот 13 октября экипажу Семена Яковлева — нашему, значит, экипажу, который уже обжился в полку, понюхал пороху и имел немалый опыт ночных боевых вылетов, ставится задача: повести ночью на цель «необстрелянный», прибывший с Дальнего Востока, экипаж летчика Виктора Талалаева.
Как потом стало известно, этот экипаж был не только «необстрелянный», но вдобавок — неслетанный, наспех собранный. И вот такой экипаж мы должны были повести ночью на цель — железнодорожную станцию Шилов. Это между Могилевом и Оршей. Так сказать, дать ему — экипажу — вывозной боевой полет ночью.
Ну что — взлетели. К нам справа пристраивается самолет Талалаева. И мы в сумерках, перед наступлением темноты, летим, чтобы ночью выйти на цель.
Ну, летим и летим. Как обычно, я работаю по рации с аэродромом. Воздушный стрелок Валитов стоит в турели, на моем рабочем месте во время стрельбы, наблюдает за воздухом. И вдруг у нас, у нашего самолета, открываются бомболюки и уходят вниз все бомбы. Что такое? По моим расчетам, до цели лететь еще не менее часа. А тут еще чувствую — самолет почему-то боком двигается. Мне ведь доводилось быть в машине, когда она летит не так, как надо… Я сразу переключаю переговорное устройство на внутреннюю связь и слышу голос штурмана Миши Демарева:
— Тихо… Спокойно, Сеня, спокойно… Держи так… Держи так… Спокойно… Смотри не завали самолет… Держи так…
Включаюсь в разговор, спрашиваю:
— Что случилось, командир, в чем дело…
— Мотор сдал, — отвечает, — передай на аэродром, что будем возвращаться. И Талалаеву — чтобы на цель шел самостоятельно…
Все…
А я, как уже говорил, до этого работал на рации. Стучал левой рукой — я ж левша — телеграфным ключом то, что требовалось сообщить на землю. И, чтобы передать команду своего командира экипажу Талалаева, переключил работу рации в телефонный, режим, установил на передатчике фиксированную волну связи с экипажем в воздухе и ору: «Идите на цель самостоятельно, мы возвращаемся на свой аэродром!»
Не принял ведомый экипаж нашей команды… Это я уж потом уточнил…
Почему?
Может, их радист был чем-то занят во время моей передачи. А возможно, я допустил ошибку какую-то, что-то сделал не так при перестройке рации… Уж в больно сложном положении мы оказались: бомбы сбросили неизвестно где, самолет летит на одном моторе — доберемся ли до аэродрома?.. Да и полны тревоги голоса летчика и штурмана… Поэтому — горячка, паника не паника, не будем говорить о «мандраже», но что-то на это похоже… В такой ситуации я, конечно, мог и ошибиться… Мы, значит, развернулись и взяли курс на свой аэродром. Я опять стучу ключом телеграфным на землю: «Возвращаемся, отказал мотор, возвращаемся…»
И тут как кольнуло что-то, сработало какое-то седьмое чувство у меня; дай, думаю, узнаю, о чем командир со штурманом говорят. Только подключился к внутренней связи, как в тот же миг услышал истошный крик летчика:
— Пры-ы-гай, Мишка! Пры-ы-га-а-ай!..
И чувствую: меня подбросило под самый верх кабины — машина резко пошла вниз. Значит, соображаю — все. Надо прыгать…
А Валитов стоит в турели — он же ничего не знает, связи с экипажем у него нет… ну, а я что?.. Дергаю его за карман комбинезона, дескать, делай, как я, а сам — раз! — в нижний люк и вывалился из самолета. Это ж в считанные секунды все происходило.
Вывалился, значит, я и действую, как нас учили. Хотя ночью еще не прыгал. Раз! — беру правой рукой за парашютное кольцо. Два! — дернул его что есть силы, очевидно. Три! — ничего не успел сообразить, а уже вишу в воздухе на парашюте…
Да-а… Успокоился, пришел в себя, поправил лямки парашютной системы. Смотрю — еще один парашютист появился… И еще один… И тихо-тихо стало… Тишина…