Постояли мы у этих обломков. Покурили самосада партизанского. И решили искать то, что могло остаться от нашего командира. Может, он, вместе с самолетом, в землю ушел… Надо, вроде, рыть. Где рыть? Дело ясное: когда два двигателя вошли в землю, то летчик, вернее, то, что от него могло остаться, может быть только посередине этих двигателей, если, конечно, он в момент падения находился в самолете. Вот и решили в этом месте рыть.
Рыли-рыли — ничего там не нашли. Остается одно: предположить, что наш Сеня выпрыгнул с парашютом и упал в другом месте.
Поехали в деревню, в партизанский штаб. Хотелось попросить командира организовать широкий поиск нашего летчика. По зонам, может быть, или еще как…
Въезжаем в деревню. И только где-то там остановились — нам же не видно где, мы ж внутри санитарки сидим — слышим, как кто-то шоферу и Мише говорит громко, таким возбужденным голосом;
— Нашли вашего летчика… Лежит там… Возле штаба… Мертвый…
Ох, елки зеленые… Как же это так, Семен — и мертвый…
Ну, что ж… Подъезжаем к штабу, вылезаем из санитарки и видим: на широкой завалинке штабной хаты лежит наш командир. Лежит босой, в парашютных лямках, а самого парашюта — купола — нет, одни обрезанные стропы… И страшно опухшая у него шея…
Партизанский командир, меж тем, поведал нам, как тело летчика оказалось на этом месте.
— Тут вот какое дело. Здесь, в этой деревне живет пастух. Глухонемой. Сегодня утром прибежал он в штаб, что- то сказать пытается, руками семафорит и «бу-бу-бу» бормочет, ничего не поймешь. Куда-то руками указывает — то, значит, на Сеню вашего, то на лес… Кто его понимал — разобрались: он хотел сказать, что какие-то люди обобрали летчика и скрылись в лесу. Послал я опять тех конных ребят в ту сторону, куда мародеры скрылись, чтобы догнать…
Слушаю я эти слова, а сам в карманы к Семену полез. Смотрю: орден на месте, документы — партбилет и офицерское удостоверение личности — тоже на месте, деньги не тронуты. И пистолет при нем. Как будто все в порядке. Вот только купола парашютного и унтов нет…
Вскоре возвратились посланные в погоню конники.
— Товарищ командир, — докладывают своему начальнику, — никого не обнаружили, никого не догнали. А отмахали от того места, где летчика нашли, километров семь-восемь. И по сторонам все рощицы просмотрели. Нигде вроде бы скрыться не могли… Ан, нет нигде…
Ну, что ж поделаешь… Нет так нет.
Я попросил, чтобы помогли мне Семена в санитарку погрузить — надо же тело командира в санчасть доставить, оформить трагическую его гибель как положено.
Привезли его в батальон, откуда санитарка. Опять я обращаюсь к командиру тамошнему — мол, надо вскрытие произвести нашему летчику, установить и удостоверить причину смерти. Нам сдается, говорю, что он был беспомощным, когда, приземлился — может, травму какую получил при покидании самолета. А мародеры, чтобы его ограбить — забрать парашют, унты — возможно, его придавили. Потому и шея у него такая вспухшая, прямо с лицом и подбородком сравнялись…
Он отвечает: «Хорошо», — и вместе с нами направляется в санчасть. А там никто не хочет этим делом заниматься: «Мы не специалисты, мы не можем…» — и прочее.
Я не выдержал:
— Как это вы не можете?.. Как вам не стыдно?.. Такое дело, а вы не можете?..
И майор вмешался:
— Я вам приказываю!!!
Подействовало. В конце концов кто-то из начальства этой санчасти согласился произвести вскрытие. Но поставил условие: «Вы должны быть свидетелями».
— Хорошо, — отвечаю я за себя и за Мишу, — будем свидетелями.
Ох… Положили нашего Семена Яковлева на операционный стол, раздели его… Все… И вот, как только врач этот вонзал скальпель в бедное Семеново тело немного выше от… как его, «ключа» от женского сердца… Как повел его — скальпель — кверху, через пупок, вспарывая ему — Семену — живот…
Я как увидел это дело… Как вспомнил, что и суток не прошло, как спорили, курили, как мы говорили с ним… Я не выдержал — ка-а-ак рванул с этой санчасти на улицу… Сдержаться не могу: рыдаю, как младенец…. В горле ком какой-то… Слезы из глаз льются… Не могу успокоиться, бормочу только: «Эх, Сеня, Сеня… Что ж это ты… Эх, Сеня, Сеня…»
А штурман Миша Демарев — остался. Проходит, ну, пять, ну, шесть минут, я все рыдаю и вдруг — распахивается дверь и из санчасти, ну, просто как пуля, вылетает Миша Демарев, и тоже не может от рыданий удержаться: «Бу-бу-бу… Эх, Сеня, Сеня…» В общем, ревет. А ему и говорить-то, и плакать-то больно, лицо — сплошная рана…
Горестно все это было. Вспоминаешь — и то к горлу комок подступает, и слезы на глаза навертываются.
Однако медики сделали свое дело. Я говорю им:
— Дайте нам документ какой-то. Заключение обо всем этом. Нам же по команде докладывать надо.
Дали. А заключение примерно такое: