– Фазик, работаешь из окопа! Ильич, знаешь, что делать. Пулемёты – фланги, Мазай – центр! Живей, поскакали, братики, – сказал я, и мы все, кроме нашей «сладкой парочки», перевалили через бруствер на утренний морозец.
Было ещё темновато, но поле боя освещалось. Вся «открытка», то есть открытая местность, пересечённая какими-то буераками, озарялась частыми разрывами гранат и мин. Слышны были характерные звуки и всех других железных «убивалок». Соседние подразделения уже густо наваливали хохлам из «утёсов» и ПК. Автоматная стрелкотня не смолкала. Хохлы тоже здорово огрызались. Метрах в трёхстах впереди давали чудовищное представление со звуковыми спецэффектами и цветомузыкой. В целом, это был такой огненный кошмар обезумевшего сюрреалиста. И мы стали его частью.
– Купол Шиферу: слушай мои цифры, – Шифер передал координаты обнаруженных огневых точек противника. – У меня три «двести», четыре «триста», Магнум тоже тяжёлый «триста», что по его карандашам (бойцам) не знаю.
– Купол Парижу: лови цифры, отработай пару тяжëлых и две улитки. (Имелось в виду два удара со 120-х миномётов, потом две улитки из АГС (короб гранатомёта с лентой на двадцать девять гранат напоминает большую зелёную улитку, а сам АГС мы называли «собакой», потому что «лаяла» хорошо).
– Бомбей, слышал, да?
– Бомбей: принял.
Буквально через минуту пришли мощные прилёты наших сто двадцатых миномётов и с соседней посадки заработали длинными очередями АГСы. Потом я немного подкорректировал арту:
– Бомбей Парижу: азимут сто двадцать пять, плюс тридцать.
– Бомбей: принял.
В течение двадцати минут ближайшая украинская позиция была перекопана минами и присыпана сверху АГСами. Земля с тысячами металлических осколков вместе со щепками, частями тел и кусками калиброванных брёвен взлетала вверх и разлеталась на десятки метров вокруг. Издалека я увидел, как снаряд попал в блиндаж и оттуда мешком зелёного цвета вылетел боец, нелепо перебирая в воздухе конечностями. Он рухнул на землю метрах в десяти от места взрыва и перестал жить.
Бой разгорался. Я видел, как наши ребята стрелялись с хохлами, едва успевая менять рожки своих автоматов. Почти все автоматы украинцев были с пламегасителями и поэтому их точное местоположение было трудно заметить. Чтобы не нарваться в полутьме на растяжки, те, кто шли первыми, закидывали якорь, привязанный к леске, на несколько метров вперёд, подтягивали его к себе, тем самым разминируя проход вперёд. Доклады по рации из цифр «двести» и «триста» шли потоком. Начинался рассвет, и в очередной раз становилась очевидной вся чудовищная ложь какой-нибудь публичной «правды о войне». Пейзаж вокруг был таков: почти каждый метр этой мёрзлой декабрьской земли был усыпан кратерами и воронками от снарядов. Всё живое на этом участке фронта уже давно должно было быть мертво. Перед глазами открылись следы произошедшего. Целые и не очень целые трупы наших ребят, кому уже не повезло, лежали в самых разных позах. И за них можно было прятаться, чтобы продвигаться дальше, вперёд. Разбросанные вещи с позывными их хозяев и их снаряжение, все виды БК, были даже натовские автоматы, размотанные ИПП, окровавленные бинты. Всё говорило о том, что впереди может быть только что-то похожее на воплощение земного ада.
Что-то торкнуло в ногу, я перестал созерцать поразившую меня картину боя и схватился за торчавший из земли изуродованный обрубок ствола какой-то сосны-подростка, невольно подметив для себя, что кора у сосен похожа на запёкшуюся кровь…
Рация уже разрывалась от цифр азимутов и цифр потерь, как вдруг я услышал:
– Купол Гуманисту: к вам один «носатый», семьдесят второй в гости просится… Наверное, тот самый! У них капонир в посадке был. Встречай…
– Купол: принял!.. Птурщики, е?
– Гуманист: наводятся.
– Купол: принял.
– Шифер Куполу: носатого видишь?
– Купол Шиферу: нет.
– Париж Куполу: а ты видишь?
– Купол Парижу: вижу, в низинке прячется… Нет, уже не прячется! Наглый, прёт прямо на нас…
– Работай по нему!
– Париж Куполу: принял.
Потом я увидел, что этот танк пытались ПТУРить два раза, когда он шёл вдоль дальней лесопосадки. В трофейный тепляк наблюдал, как вышла одна ракета и… наши её потеряли, потом вышла вторая ракета и её тоже потеряли. И всё! Понятно было, что ПТУРщики его больше не видят. Они могли работать только прямой наводкой. А я видел…
Я всегда знал, что если ты видишь танк, значит он тебя тоже видит. И почти в ста процентах случаев это значит, что ты скоро можешь стать «двести» с вялыми надеждами на «триста». На той местности было много всяких буераков, но было видно, что танк как-то слишком уверенно и быстро продвигается, оставаясь почти незамеченным. Наконец до меня дошло, что рисковый украинский экипаж вёл свою машину в нашу сторону по извилистой ложбинке, которая была, скорее всего, пересохшим руслом ручья. И это русло проходило как раз между нашими и украинскими позициями примерно посередине.