Мазай тоже лежал в этом госпитале, только на другом этаже. У него было два больших сквозных ранения слева: в ногу и предплечье, не считая мелких осколков. Но кости, вроде, на месте остались. А ещё оказалось, что он получил тяжёлую контузию: лопнула перепонка и разорвало слуховой нерв в правом ухе. Мы с ним не успели толком пообщаться. Его выписали немного раньше, а я задержался среди тяжёлых.
На самом деле я не узнавал его. Приколист и весельчак, теперь он не смеялся. В глазах была пустота. Совсем не мог улыбаться. Только кожа в районе ушей немного натягивалась, когда я пытался вставить в его рассказ свои шуточки о местных медсестричках, пытаясь хоть как-то вернуть к прежней жизни нас обоих. Но, нет, не получалось. В самом деле было тяжело разговаривать…
И всё же он рассказал мне, что было после того, как я потерялся между неизвестными мирами и пространствами. Оказалось, я плохо знал нашего Ильича. Неожиданно он смог проявить себя не только как психолог и знаток забористых выражений, но и как надёжный боец. Он ловко срезал из автомата укропов-танкистов, когда они спрыгивали с танка. Один, уже раненый, сволочь, притворился убитым, и, когда Ильич подошёл к нему, тот выстрелил из пистолета, хотел попасть Ильичу в голову. Но промахнулся – попал в броник, и собирался уже подорваться «эфкой» вместе с Ильичом. Тогда Ильич разозлился, выхватил у него гранату и ею же забил укропа по голове до смерти…
А Фазик-то! Вот уж не ожидал! Ну, бывают трусы, конечно. А бывают такие, что просто как-то немного потерялись в самом начале. Оказалось, что это Ильич вместе с Фазиком дотащили меня на точку эвакуации под огнём укропов, и их самих чуть не накрыло артой. Но сначала наш «птицелов» своим ружьём из окопов пытался сбить одну «птичку», не получилось. А вторая пошла прямо на него – так вот её он приземлил. А потом, когда у него аккумуляторы разрядились, переквалифицировался из птицелова в штурмовика, и вместе с Ильичём полез вперёд. Зачем полез? Сказал: «Да мне одному страшно было в окопе оставаться…»
– В общем, когда ты дал команду навестись на танк, я ребятам крикнул, ну тем, кого видел, чтобы тоже поискали вокруг себя РПГшки или что-нибудь ещё. Нашли, слава Богу, и завалили мы этот танчик. А когда бой уже стал стихать и прошла команда отходить, я, млять, перебежками и ползком назад. И тут мне ещё что-то прилетело. Хлопок, по ушам дало, сижу на жопе, в глазах песок от взрыва, и слёзы текут, как в детстве. Сквозь слёзы вижу дырки свои. Понимаю, что вытекаю, не до страхов было. Просто обидно и больно. Слышу, что выть и орать начинаю. Пробовал перестать, но прям само как-то оралось.
Смотрю, а на мои крики двое пацанов из другой группы ползти начали. Кричу им: «Помогите, пацаны!», а они мне издалека: «Давай ползи сам…» А я думаю: «Как? Нога-то, вообще одна как чужая стала и рука тоже». Ну, докричался я до парней. Тут они мне жгут наложили над коленом. «Неправильно», – говорю, они тогда второй жгут под пахом наложили. На руку тоже кое-как завязали. Вижу, торопятся они. Промедол вкололи в правое плечо. Но чувствую, эффекта ноль. То ли плохо хранили, то ли срок годности вышел. Спасибо, хоть кровеостанавливающее у них в аптечке нормальное было. Переглянулись они между собой и спрашивают: «Сам доползёшь? Тут до ваших близко совсем… А нас командир к себе срочно зовёт». Вижу, что они оба на нервяке, и говорю: «Ладно, пацаны, попробую!» А сам думаю, странные они. Мне потом стало казаться, что это вообще укропы были, наверное, переодетые…
Я и сам толком не помнил, как добрался, мля, до своих тогда. Был тоже на таком нервяке, что, когда приняли, удивились, что сам дополз, задали дурацкий вопрос: «Как там?» Хотел просто послать, но вместо этого сказал: «Да, пиз…ец!» И даже ещё уточнил: «Оху…ть!» А после, когда уже немного оклемался, млять, смотрю: Ильич с Фазиком вообще чуть ли не полевой лазарет у нас на позиции развернули вместе с эвакуаторщиками. Перевязывали, жгутовали, кололи, тяжёлых в блиндаж затаскивали, лёгких на фишку ставили до прибытия санкарандашей (санитаров первой линии). Фазику вообще понравилось таскать раненых. Бегал туда-сюда. Притащил зачем-то раненого хохла к нам. Сказал: «А он сам попросился…» Раненых вообще много было. Наших только человек восемь. То есть почти все, кто не «двести». А «задвухсотились» у нас тогда трое, кроме Шиллера, это ещё Гвоздь и Чупа.
Я тогда подумал: «На двоих у них было почти тридцать пять лет срока. Досрочно мужики отмучались. Царствие им небесное и земля мягкая…»
А ещё к нам в госпиталь приезжал взводный. Он рассказал, что поставленную задачу, в принципе, мы вместе выполнили, отвлекли на себя большие силы противника, дав другим подразделениям продвинуться. Но по итогу того наката потеряли больше полсотни бойцов. Человека, руководившего этой операцией, сняли с должности. Понятно было, что получился откровенно «мясной» штурм.