Команда прошла, и на пятом этаже почти одновременно раздались два мощных взрыва. Когда пыль рассеялась, оказалось, что кусками стены и осколками завалило двоих украинских солдат. Одного из них убило сразу, а второй, будучи раненым, на предложение сдаться ответил: «Пийшли на х…й, москали!» Кто-то из наших пацанов ответил ему двумя выстрелами из автомата прямо в наглый рот. Я заметил, что у украинца в руке был зажат телефон со светящимся экраном. Пришлось подойти и вытащить телефон из крепко сжимавшей его мёртвой руки украинца. На экране светилось СМС от абонента «Любимая» на русском языке: «Как у тебя дела?»
«Плохи у него дела!» – написал я и отправил это сообщение в ответ, после чего разбил телефон об одну из сохранившихся стен. На этом этаже никого из украинцев больше не оказалось, зато этажом ниже они явно заволновались, и оттуда послышалась возня. Но наши пацаны уже обозначились на лестничной площадке и кидали вниз по лестнице гранаты с криками «Своя!» Они осторожно спускались и прицельно стреляли по метавшимся внизу фигурам укропов. Те стреляли в ответ, отступая. У нас появились двое раненых, которые не стали тормозить атаку и сами оказывали себе помощь, перебежав в укромное место. Как бы то ни было, но через две минуты второй подъезд тоже был взят. Нам оставалось забрать ещё четыре подъезда.
Когда Борщ доложил, что его «сынок» на самом деле уже закончил и второй класс, правда с двумя «тройками», то есть «трёхсотыми», и поэтому у него возникли трудности с переходом в третий класс. На что ему с ожесточёнными криками на изощрённом матерном языке было сказано, чтобы немедленно подтянул «грамотность» своего «сынка» и перевёл его в третий класс.
Но хохлы в третьем подъезде подготовились и встретили нас стрельбой из пулемёта, когда мы решили повторить манёвр, который позволил захватить второй подъезд, совершив очередной телепорт. На этот раз ранило самого Борща, который не успел спрятаться за стеной, а в его рации орал голос раздражённого командира взвода, который открытым текстом говорил, что ему этот дом нужен уже сегодня. Борщ сползал вниз, морщась от боли в простреленном плече и где-то в районе бедра. При этом он с надеждой смотрел на меня.
Выждав момент, когда пулемётная стрельба из образовавшегося после взрыва нашего пластида большого проёма в капитальной стене, на мгновение прекратилась, я крикнул туда:
– Сдавайтесь! Вам всё равно конец!
– Сами сдавайтесь, москали проклятые, – ответили мне.
С этим нужно было что-то делать, и я, отойдя в дальнюю от пролома комнату, связался по рации с Женькой.
– У тебя ТБГ есть?
– Ну вроде был.
– Мы сейчас отойдём, а ты прицельно закинешь его в оконный проём на пятом этаже справа от лестницы по моей команде.
Я знал, что ТБГ – термобарическая граната, прицельно выпущенная из гранатомёта, это одновременно и сильно, и страшно. Особенно она бывает эффективна в городских боях. Если закинешь в нужное помещение такого поросёнка, там получится отменный «шашлык».
Через тридцать секунд наши пацаны по-тихому отошли подальше от пролома в стене и оттащили оттуда раненого Борща. «Давай!» – закричал я Женьке. Он выстрелил и попал в нужное окно. Термобар сделал своё дело, стрельба прекратилась, и мы зашли в комнаты на пятом этаже третьего подъезда. Запах был специфический. Тела пулемётчика и его помощника кровили разорванными поверхностными сосудами, а из их ртов вытекали струйки крови взорвавшихся лёгких. Рядом с окном валялись ещё двое убитых укронацистов.
Затем мы снова спускались вниз по этажам, закидывая сверху вниз «эфки» и контроля комнаты автоматами. Ранило ещё двоих наших пацанов. Когда дошли до первого этажа, то оказалось, что именно в этом подъезде был вход в подвал, где располагался небольшой штаб украинского подразделения и большинство спальных мест для личного состава. Туда тоже накидали гранат, и наши пацаны на нервах орали в сторону подвала:
– Сдавайтесь, если жить хотите! Щас всех взорвём!
– Нэ трэба. Мы выходымо, – донеслось из глубины подвала.
Третий подъезд был взят, и я доложил по рации, что «сынок» уже отучился и в третьем классе, правда у него появилась ещё одна большая «тройка» и две обычных, но сынок очень хочет исправиться и поэтому на уроке труда сделал четырёх «деревянных человечков».
– Сколько-сколько? – не поняли в штабе.
– Четырёх! Правда, у двоих надо кое-что подстругать.
– Понял тебя. Закрепитесь там и выводите всех раненых и деревянных, – открытым текстом сказали мне.
– Принято, – сказал я и отжал тангету на своей рации.