Вспомнились те-же звуки, я слышал, их переминаясь с ноги на ногу от холода под тем фонарём: отчетливо слышал мужское пыхтение, приглушенные девичьи вопли, шум какой-то возни. Влюблённый маньяк — в тёмных очках, о любви я слышал повсюду. Казалось, в ту ночь я воображал, что наша с Розалин любовная белая горячка разносится по воздуху, словно мы потерялись в туманной дымке, и разлетался по Либер кинг, вскружившая голову каждому, кто её вдохнет: измотанные заводские рабочие тянулись к друг другу во сне, подростки на углу жадно впивались к друг другу в губы, старики и старухи выплевывая вставные челюсти, скрывали с друг друга фланелевые ночнушки. Вот и я решил, что всё это слышу, как развлекались какие-нибудь парочки. Было бы не исключено, если же я всё-таки ошибался.
Ценой невероятных усилий я представил, что Розалин всё-таки держала путь ко мне. Если так, записка означала, что она добралась до пятнадцатого дома тем маршрутом, на которой указывал Кайлин. Чемодан означал, что она оттуда уже так и не вышла.
— Пошли, — перебил я продолжавшего бубнить Кайлина (“... Я бы плюнул, но у неё были самые большие буфера. Мы играли даже там где запрещала нам мамочка.
* * *
Дом пятнадцать оказался в ещё большем заступлении, чем я думал: по ступенькам крыльца спускались глубокие борозды — рабочие по парам вытаскивали камины; кованые перила по сторонам лестницы кто-то воровал, а может, Крон — принц недвижимости их тоже продал. Огромный щит, который гласил: “Подрядчик: Джон Лауэре“, валялся прямиком под подвальными окнами, но никто не заботился чтобы его поднять.
— Так и что мы тут делаем? — спросил Кайлин.
— Мне пока неясно, — ответил я, не скривив лицо. Я знал только, что мы идём по тому следу по которому брела Розалин, пытаясь выяснить, куда этот след нас переведёт. — Там и видно будет, хорошо?
Кайлин толкнул ногой дверь, и, пригнувшись, опасливо заглянул внутрь:
— Мне главное — в больнице не оказаться. Я не хочу провести остаток своей жизни на больничной койке, уставившись глазами в потолок.
