— Зато много потеряли.
— Ага. — Кайлин с сомнением огляделся, держа руки в карманах, прижав локти к бокам, чтобы накормом ничего не коснуться. — Это я переживу. С души воротит от этой ностальгии по семидесятым, когда ребятушки со скуки помирали, с колючей проволокой, в поганых крысиных норах трахались... Чего тут хорошего?
Я посмотрел на брата. Кайлин, с его рубашкой “Вульф Лирик“, пафосными часами и стильной стрижкой, исходивший праведным негодованием, смотрелся вопиющие неуместно. Мне вспомнилось, как он - щуплый вихрастый парнишка в моих штопаных обносках — носился по этому дому и о хорошем не мечтал.
— Да дело даже и не в этом, — сказал я.
— А в чём же? Что это за радость такая потерять невинность в каком-то гадюшнике?
— Я не говорю, что, была бы моя воля, вернул бы семидесятые, но не выплескивай с водой ребёнка. Я не знаю, как ты, а я никогда не скучал. Никогда. Вот тебе моя информация к размышлению.
Кайлин пожал плечами, пробормотал:
— Я вообще без понятия, о чём ты.
— А ты подумай хорошо и всё поймёшь. — Я двинулся в здание комнаты, не дожидаясь Кайлина: проваливаться сквозь гнилую пословицу в потемках — его проблемы. Чуть погодя брат, надувшись, присоединился ко мне.
Ничего интересного в зданиях комнаты, ничего интересного в комнатах первого этажа, кроме батареи бутылок из-под водки — видать, кто-то постеснялся их в свою мусорку выбрасывать. На верхней ступеньке подвальной лестницы Кайлин заартачился:
— Ни за что. Вниз я не собираюсь идти. Франциас, сейчас я не шучу.
— Каждый раз, когда ты говоришь “нет“ старшему брату, Бог убивает котёнка на улице. Пошли.
— Шафер как-то запер нас внизу, — сказал Кайлин. — Тебя и меня, я совсем мелким был, ты помнишь?
— Нет. Поэтому тебя здесь колбасит?
— Да ни хрена меня не колбасит. Просто не понимаю, на черта себя заживо хоронить.
— Тогда подожди меня снаружи, — ответил я.
Кайлин, секунду поколебавшись, покачал головой. Он пошёл за мной по той же причине, по которой я взял его с собой: старые привычки долго не умирают.
